Ефим Шифрин: «Я не великий артист. Просто долго живу и поэтому многое успел»

ПОЧЕМУ ОН РЕШИЛ БОЛЬШЕ НЕ ДАВАТЬ ИНТЕРВЬЮ?

— Во-первых, что касается артистов — у них все решения не окончательные. К вечеру большинство моих коллег не помнит, что говорили утром. Это называется экзальтированность. Во-вторых, это решение я принял после того, как понял: все мои интервью выходили как из-под копирки. Я перестал их различать. Меня это расстроило. Круг вопросов не меняется. Вот 40 лет я работаю — вопросы одни и те же.

ПОЧЕМУ ОН МНОГО ПИШЕТ О СЕБЕ В СОЦСЕТЯХ?

— Это когда появляется охота что-то написать, сохранить какое-нибудь воспоминание. Или вчерашняя встреча породит цепочку размышлений. Тогда я открываю свою страницу и пишу. Всегда набело. У меня нет писательских черновиков. Но зато я, как все перфекционисты, правлю бесконечно. Могу залезть в пост 2010 года и начать там расставлять запятые, менять слова. Еще с филфаковских времен у меня воспитано такое отношение к русскому языку, практически фанатичное. Оно меня заставляет все время искать какие-то окончательные идеальные варианты.

ПОЧЕМУ ОН ВЕДЁТ СВОЮ СТРАНИЧКУ САМ?

— У меня нет помощников. Часто спрашивают, есть ли у меня литературные негры. Но у меня даже негритянки нет под рукой. Во-первых, я считаю это стыдным — кому-то поручать вести собственный аккаунт в соцсетях, а во-вторых, зачем? Почему кто-то должен разделить мою охоту писать? Соблазн очень великий. Если я кому-нибудь поручу за меня писать, на следующий день решу, что кто-нибудь может за меня играть. И петь. И яичницу за меня утром сделать. А это уже все. Это сразу в доме больше народу, а мне это не нужно.

НЕ ОСТАВИЛ ЛИ ОН МЫСЛИ НАПИСАТЬ АВТОБИОГРАФИЮ?

— Послушайте, мне надо, чтобы все умерли. Тут вопрос в том, переживу ли я всех людей, которых мог бы упомянуть в автобиографии. Хочу правду написать. Плохое и правда — это разные вещи. Если отважиться писать про то, что случалось в жизни, получится, что надо писать и про других людей тоже. Наша жизнь не свободна от общения с другими людьми, она от них напрямую зависит. И вот если решиться на это, надо либо соблюсти ту меру лукавства, при которой все хорошие, либо обнаружить способ, при котором я хороший, все плохие, либо писать так, как есть. И я понял, что ни один из вариантов мне не подходит. Я — не хороший. Я разный. Есть поступки, за которые мне стыдно. Где та мера, где мои слова не будут восприниматься как самоуничижение? Где та мера, при которой я не обижу хотя бы потомков тех, про кого придется писать нелицеприятно? В общем, пока пишу в стол.

О СОБСТВЕННЫХ АКТЁРСКИХ РАБОТАХ

- Понимаю, что я не великий артист. Просто долго живу и поэтому многое успел. Великие артисты могут писать о том, как они репетировали, как рождались их роли. А у меня хороших ролей на пальцах одной руки пересчитать. Все жду, что когда-нибудь свалится что-то потрясающее, но пока не свалилось...

О ВЫСКАЗЫВАНИЯХ СВОЕГО КОЛЛЕГИ ПО «ГЛЯНЦУ» АЛЕКСЕЯ СЕРЕБРЯКОВА

— Да, читал про это. Леша опять стал хедлайнером. Вообще человек, который делает резкие заявления, должен быть готов к тому, что за этим последует резкая реакция. Я не знаю Лешу настолько, чтобы назвать его другом. Но товарищем по работе — конечно. Он очень чуткий партнер. Он такой "помогальщик". Он из тех людей, которые думают не только о себе на съемочной площадке.

Никогда не забуду его помощь и советы на съемках. Я в кино к Кончаловскому пришел почти с улицы. Я — артист, но не человек кинематографа. Нюансы поведения в кадре Серебряков мне быстренько нашептывал, ценные подсказочки успевал давать прямо перед командой "мотор!". И за время совместной работы я понял, что он очень искренний человек. Какой бы ни была реакция на его слова о стране, о живущих в ней людях, он искренен. Возможно, там есть непомерная резкость, преувеличенное отношение к извечным проблемам страны, но в них нет фальши. Он говорит то, что думает. А это большое достоинство. Он живет на две страны, в России и в Канаде, у него есть право сравнивать.

СРАВНИВАЕТ ЛИ ОН РОССИЮ С ДРУГИМИ СТРАНАМИ, КОГДА ПУТЕШЕСТВУЕТ?

— Мы все сравниваем, но иногда забываем о том, что "умом Россию не понять". Это вечное, всегда актуальное определение Тютчева — не похвальба России. Ее действительно трудно постичь, потому что она большая. В ней сложилась вот такая ментальность. В ней всегда была интеллигенция, которая считала, что народ — это какая-то отдельная, дистанцированная от нее общность, которую сначала надо учить грамотности, потом привлекать на баррикады. Я родился в такой глубинке, так далеко от Москвы, что никогда не выкорчую из себя свою Колыму. Я никогда не смогу относиться к остальной России так, как к ней относится москвич, не смогу рассуждать о стране, как столичный интеллектуал.

Мне понятно бунинское выражение в "Окаянных днях" про то, что народ для него — не простая абстракция: это всегда носы, уши, рты. Для меня народ — это тоже носы, уши, рты. И чаще всего симпатичные. Потому что это мои зрители.

Вот я выезжаю в провинцию. Может быть, где-то люди не вполне догоняют текст, может, не всегда понимают это столичное лукавство. Но как они слушают, смеются и смотрят! Они несут какие-то подарки бесконечные: цветы, домашние поделки, мед, они так прихорашиваются перед концертом... Я покупаюсь на все это. Я не могу сказать — они народ. Они — мои зрители. Вы бы видели, какие женщины себе прически сооружают, когда идут ко мне на концерт. Для обозревательницы глянцевого журнала, возможно, это желанный повод для насмешки. А для меня это повод думать о том, что эта женщина весь день перед концертом провела в салоне.

О СВОЕЙ ПУБЛИКЕ

- Моя публика — это такая среда, которую в позапрошлом веке назвали бы разночинской. Мне это вполне подходит, потому что интеллектуалы не умеют смеяться. Они лишены этого дара. Они рефлексируют. Пока они решат, стоит ли смеяться, у меня проносится время золотое. Недавно смотрел церемонию вручения "Оскара" и подумал — ну пропасть же. Ничего такого у нас быть не может. Любой "Золотой орел", любая "Золотая маска", "Ника", несмотря на все попытки веселиться и радоваться за друзей, пока не получается. Это как у Жванецкого было: "Группа американских ковбоев на лошадях пока еще криво скачет, и даже у лошадей наши морды". Так что расчет на высоколобых интеллектуалов у меня не очень большой. Хочу видеть разную аудиторию: мне с ней проще, чем с целевой. Когда в зале сидят одни врачи, медсестры или одни военные — это погубленные концерты. Надеюсь, что мой творческий вечер удивит зрительской пестротой.

О РАЗВОДЕ ПЕТРОСЯНА, КОТОРЫЙ СТАЛ ДОСТОЯНИЕМ ОБЩЕСТВЕННОСТИ

— Я кроме чувства неловкости никогда ничего в таких ситуациях не испытываю. О ком бы ни зашла речь: о Петросяне, Джигарханяне, Бандурине. Я просто совсем не представлю, как можно призывать в свидетели человеческой драмы посторонних людей. Расставание — это всегда драма. Не помню, чтобы расставание было похоже на комедию. Может, только у циников. Не понимаю такое. Не представляю себя в студии у Малахова или у своего друга Макса Галкина вещающим о сердечных привязанностях и рассказывающим, повезло мне с ними или нет. Меня отрубает, когда заходит речь о людях, которые составляют мой близкий круг. Я так боюсь открыть эту дверь, чтобы этих людей продуло. Меня в Facebook часто спрашивают: а кто вас все время фотографирует? Я даже об этом не говорю. У людей, которые меня окружают, нет никакого соблазна застрять в чужих речах. Когда нас просят сделать общие фотографии — мои линяют из кадра. Слава Богу, мне повезло — они лишены тщеславия. И я считаю, что это одно из главных везений в моей жизни.

(Наталья Баринова, ТАСС, 28.02.2019)