34-й фестиваль российского кино «Окно в Европу» и проект «Каро/Арт» объявили, что с 27 по 30 августа 2026 года в московском киноцентре «Октябрь» состоятся показы конкурсных фильмов. Это будет первая для зрителя возможность увидеть эти картины после премьеры в Выборге.

- Я сам регулярно посещаю московские мероприятия «Каро/Арт», уже много лет это флагманский проект в сфере популяризации авторского кино в России, - говорит программный директор фестиваля «Окно в Европу» Андрей Апостолов. - И мне кажется большой удачей, что в этом году мы делаем коллаборацию, считаю это своеобразным признанием нашего фестиваля, его места в сфере авторского кинематографа. Хочется надеяться, что наше сотрудничество будет не разовым, а превратится в ежегодную традицию.

- В центре внимания проекта «Каро/Арт» — фестивальное и авторское кино со всего мира, - отметил куратор проекта Антон Куприянов. - С особым интересом мы наблюдаем за происходящими переменами в отечественном кино: как меняются его язык, темы, какие традиции продолжаются, а какие только закладываются. «Окно в Европу», как один из старейших и авторитетнейших смотров нового российского кино, дает нам много поводов для размышлений и работы, ведь программа каждого года позволяет сложить актуальное представление об отечественном кинопроцессе, о его качестве и разнообразии. «Окно» вбирает в себя фильмы, которые хочется посмотреть и показать другим. Фильмы-участники и финалисты конкурсной программы регулярно становятся значимыми событиями в жизни проекта, притягивая к себе зрителей. Особенно хочется упомянуть «Филателию» Натальи Назаровой и «День рождения Сидни Люмета» Рауля Гейдарова. В этом году мы надеемся увидеть на «Окне в Европу» и показать в «Каро/Арт» не менее яркие работы.

«ИнтерМедиа» напоминает, что 34-й фестиваль «Окно в Европу» пройдет в Выборге с 4 по 10 августа. В конкурсную программу вошли 10 полнометражных художественных фильмов, 10 документальных и 20 анимационных. Точный список фильмов московской программы будет объявлен после завершения фестиваля.

В рамках спецпроекта «Искусство России от Андрея Рублева до нейросетей» редакция ВФокусе Mail записала интервью с режиссером Егором Кончаловским, который рассказал о русской мечте, засилье детских сказок в прокате и о том, каким должно быть кино сегодня, чтобы заинтересовать подростков.

— Что, по-вашему, новая эпоха диктует российскому кинематографу сегодня?

— Эпоха меняется — и это не в первый раз в нашей истории. Переломные моменты случались и покруче, например во время Октябрьской революции 1917 года. Китайцы говорят: «Не дай бог жить в эпоху перемен». Но все равно, конечно, интересно жить в такое время. Сегодня, на мой взгляд, мы наконец осознали себя как отдельную цивилизацию. Российская империя, Советский Союз, современная Россия — это не просто этапы одного государства, а единая цивилизационная общность.

— Вы говорите о России как об отдельной цивилизации. Что входит в это понятие для вас — культура, история, геополитика, что-то еще?

— Казалось бы, мы принадлежим к европейской цивилизации. Европейскую культуру я называю именно так, потому что американская цивилизация — это продолжение европейской. Она молодая, протестантская по духу и логически развивает ту же европейскую традицию. И мы действительно многое взяли из европейской культуры. Но пришли к нам эти влияния не напрямую, а через Византию. Как мы знаем из истории, Римская империя раскололась на две половины: западную и восточную. Восточная Римская империя — это и есть Византия. Но культурно она была греческой. Выбрав православие, мы присоединились именно к этой греко-римской традиции. Для римлян Греция была высшей формой культуры — они сами многое у нее заимствовали.

Западная цивилизация вообще-то стоит на двух столпах: греческом и римском. Право, имперское ощущение — это все шло от Рима. Но мы пропустили эту культуру через себя. Крещение Руси произошло довольно поздно, и многое от прежних языческих времен осталось в нашей традиции. От Византии к нам пришли письменность, алфавит, религия. И это все у нас осталось. Западное христианство пошло по другому пути. Католичество в какой-то момент дошло до уродливых форм — индульгенций, роскоши, торга совестью. Против этого некогда и восстал Мартин Лютер. Так появился протестантизм, который стал в некотором смысле противоположностью православия.

В православии бедность не порок. Богатство — грех. Православные люди, русские люди, не любят миллионеров. У нас ценятся нестяжательство, самопожертвование, терпение. Мы долго запрягаем. СВО это хорошо демонстрирует. Мы восемь лет ждали, прежде чем вписаться в эту историю. А в протестантизме появилась другая концепция: если ты успешен и богат, значит, Бог тебя любит. А если ты бедный и больной — значит, не любит. Отсюда лузеры, «self-made man», американская мечта. И именно поэтому нас боятся. Потому что мы русские — белые, христиане, но мы другие христиане, не такие, как они.

У нас огромная глубина — глубина отступления, если хотите. Мы бесконечно можем отступать. Можем сдать Москву Наполеону, можем чуть не сдать Москву Гитлеру — и все равно победить. В Европе это невозможно, так как они слишком маленькие. Мы — огромные. И сознание у нас такое же — бесконечное. Наконец-то мы начали понимать, что западная цивилизация построена на колониальном владычестве. Главные европейские страны (Великобритания, Франция, Италия, Германия — в меньшей степени, Голландия, Португалия, Испания) достигли своего благополучия, богатства, культуры и музеев за счет эксплуатации других народов, чего мы никогда не делали.

Да, мы империя, мы двигались, завоевывали земли. Но мы совершенно иначе относились потом к тем народам, которые оказались в границах Российской империи. Поэтому наша культура — не только русская культура. Она в огромной степени впитала в себя тюркские, северные, кавказские и многие другие традиции.

Мы слишком долго благоговели перед Западом. Так было в Российской империи, потом это унаследовала советская власть, и последние 25 лет до образования новой России мы смотрели на мир через западную призму. Через призму преклонения. Что такое евроремонт? Евростандарт? Кинофестивали: «Я снимаю для Канн», «Для Венеции», «Для Берлина». Мы очень долго хотели им понравиться.

Сегодняшний слом эпохи это преклонение уничтожил. Но, на мой взгляд, он ничего не диктует кинематографистам. Кто хочет реагировать на это — реагирует. Кто не хочет — не реагирует. Это должен быть внутренний позыв, а не команда «Давайте теперь снимать про нашу независимость от Запада». Вот сейчас у нас был такой запрос: «Давайте снимать фильмы про СВО». Про СВО очень трудно снимать фильмы, потому что это очень серьезная и сложная тема. Ее нужно чувствовать, туда нужно съездить несколько раз, понять этих людей. Это совершенно другая атмосфера, это совершенно другие человеческие отношения. И не почувствовав это и не полюбив это, невозможно снять искренний фильм.

— Почему многие советские фильмы о войне были такими пронзительными?

— Потому что во многом их снимали фронтовики — С.И.Ростоцкий, Г.Н.Чухрай. Или дети фронтовиков. Я вот внук фронтовиков, но война, Победа были записаны в моем мироощущении с детства. А сейчас, когда я стал более чем взрослым человеком, я чувствую это дыхание Великой Отечественной войны еще острее.

В 1990-е и 2000-е мы часто задавались вопросом: «В чем наша национальная идея?» Сегодняшний перелом дал на нее ответ. Наша национальная идея — выжить. Выжить как страна. Остаться независимой, суверенной. Стать сильнее, самостоятельнее, освободиться от ментальной, материальной и экономической зависимости от Запада. Сейчас в кинотеатрах сплошные сказки. Самый популярный жанр — это безрисковое кино. Отсюда Чебурашки, колобки, «6+». Как только делаешь возрастное ограничение «18+», сразу теряешь половину кассы. Мы сейчас можем сформировать новый образ современного героя через нашу национальную идею. А она, мне кажется, не только в том, чтобы выжить, но и победить.

Что такое победа? Что для этого надо сделать? Завоевать всю Европу или освободить Донбасс полностью? Не знаю. Но отсюда рождается герой и необходимость формирования российской мечты. Мы долго пытались исполнить американскую мечту. Но она, на мой личный взгляд, умерла. Замены ей пока нет.

Мы все понимаем: это дом, газон, джип, колледж, путешествия, улыбка на миллион долларов. Она была очень простая, и ее легко было адаптировать для любого народа. Западная цивилизация очень материальная, в отличие от нашей. Хотя за последние 30 лет у нас выросло поколение людей, которые смотрят на жизнь через призму кассы, но это все-таки нетипично для российского человека.

— Чем отличается мышление русского человека и кинематографиста и как быть с теми, кто хочет просто жить в достатке?

— Наше мышление основано на других вещах. Если взять русскую литературу, то великий русский писатель думал о совершенно иных вещах, чем английский или французский. У них все очень материально. У Ч.Диккенса или У.Теккерея все счастливо заканчивается, когда человек заработал достаточно денег, когда у него появились серебряные ложки вместо мельхиоровых. А русские писатели — Ф.М.Достоевский, Л.Н.Толстой, А.П.Чехов — думали о другом. О душе, о смерти, о смысле жизни, о страдании, о русском пути. Чехов, гениальный человек, видел трагическое в мелочах жизни. Его до сих пор бесконечно ставят в театре — и это значит, что он гениален, потому что его работы позволяют создавать бесконечное количество интерпретаций. Как и Шекспир. Таких драматургов в мире единицы.

В нашем обществе сегодня существует раздвоение. С одной стороны, мы живем в Москве, ходим в кафе, пьем кофе на банановом или миндальном молоке, ездим в Турцию, занимаемся шопингом. А с другой стороны — идут боевые действия. Я три раза был на Донбассе частным образом. Это совершенно другой мир. Ты пересекаешь границу (она сейчас смешно называется «российско-украинская») и попадаешь в другое пространство. Оно русское, но оно другое. И здесь я вспоминаю фразу президента: «Зачем нам мир, в котором нет России».

Мне кажется, что даже те, кто пьет кофе в коворкингах, тоже хотят, чтобы страна не просто выжила, а одержала победу и с гордо поднятой головой смотрела в будущее. А уже после этого начнется формирование новой русской мечты.

Когда разрушился Советский Союз, разрушилась и Великая Российская Империя. Все эти страны, которые сегодня независимы, были ее частью. Я снимал кино в Казахстане, в горах на границе с Китаем, и это был Советский Союз. В Киргизии, в Азербайджане, в Узбекистане — везде был Советский Союз. При этом многие из этих земель не были завоеваны. Казахи сами попросились в Российскую Империю, потому что иначе могли исчезнуть как этнос под давлением Китая и джунгар, которых вооружали китайцы. Большинство республик вошли в состав России, защищаясь от Османской империи, от турок или от китайцев. Мы были одной шестой частью суши, сейчас — мы одна седьмая. Это движение должно было продолжиться. Дальше должны были дробить страну на пять-шесть больших государств. Со страшной силой работают различные силы в этом направлении. Пытаются создать, например, Великий Туран как объединение для всех тюрков. А тюрков у нас много в пределах наших границ — вплоть до Якутии. Поэтому я и говорю: нам нужно выжить. Выжить в том смысле, чтобы остаться великой державой. А уже потом мы будем говорить о нашей российской мечте.

— Можете ли вы выделить некую кинематографическую ДНК русского искусства?

— Корни русского искусства лежат в нашей истории. С какого-то момента — в православии, а также в том, что россияне — это народ-воин. Мы практически постоянно воевали. И, как правило, защищались. Конечно, Петр I вел экспансии, но в основном мы защищались от давления с Запада: от викингов, тевтонов, рыцарей, поляков, шведов, турок. Потом — от Наполеона с его объединенной Европой. Потом — от Гитлера, в армии которого были французы, итальянцы, румыны, болгары, хорваты — всех не перечислишь. В начале мы отступали, а потом происходил мощный толчок, и заканчивали мы в Париже или в Берлине.

У нас другие принципы: сострадание, терпение, бессребреничество. И одновременно — обломовщина, раздолбайство. В этом и заключается загадка русской души.

Один русофобский английский профессор сказал: «Знаете, в чем загадка русской души? Если бы русские не были белыми, никакой загадки бы не было». Звучит обидно, но при глубоком размышлении — нет. Потому что в русском человеке, мне кажется, больше сострадания и доброжелательности. Хотя встречается всякое — и хамство, и вороватость. Но в целом высокие качества русского человека — это основа нашей культуры и кинематографа.

Советский кинематограф при Сталине жил в жесткой идеологической парадигме. Режиссеров было всего пять-шесть, и редактором у них был сам Иосиф Виссарионович. Он редактировал и Эйзенштейна, и других мастеров того великого поколения. Потом режиссеров стало побольше — 50, потом 500, сейчас уже несколько тысяч или десятков тысяч. Но раньше профессия режиссера была штучной — как в XIX веке профессия писателя. Крушение Советского Союза началось не в 1990-х и не в 1980-х. Оно началось раньше, когда пассионарность раннего СССР сменилась потреблением. Когда укоренилась мысль, что советский человек должен жить хорошо, что надо удовлетворить его потребности. У Павки Корчагина потребностей не было — только поспать, чуть-чуть поесть и хотя бы два часа побыть в тепле. У Зои Космодемьянской не было особых потребностей.

Сталин умудрился сформировать и воспитать пассионарное поколение, которое победило Гитлера. Если бы с Гитлером воевала поздняя Российская Империя, боюсь, мы бы проиграли войну. Да, это было через очень жесткое управление и через огромное количество трагедий. Мы все знаем, что был культ личности, хотя дело не в нем, а в политике того времени. Это было действительно очень противоречивое время, но мы до сих пор пожинаем его плоды. Сегодня наша мощь во многом базируется на том, что было сделано в сталинское время, в том числе Лаврентием Павловичем Берией. При всей неоднозначности его фигуры — атомное оружие нам подарил он. Да, ученые зачастую сидели в шарашках и добровольно-принудительно работали, но работали. И вот это, кстати, тоже качество русской души. Мы очень любим авралы. Мы до последнего момента зачастую ничего не делаем, а потом в конце работаем день и ночь.

Кинематографисты, конечно, внесли свой вклад в разрушение Советского Союза. Поздние советские фильмы были вполне буржуазны. Даже если в «Зимней вишне» героиня Сафоновой осталась с Соломиным на стареньких «Жигулях», а не уехала с прибалтийским актером на «Мерседесе», сама привлекательность той жизни была продемонстрирована. Сафонова выбрала бессребреничество, но идея-то была закинута.

Был чудовищный провал — снимали лишь бы что-нибудь, потому что кино как такового не было. Первый мой фильм, который вышел в прокат, был «Антикиллер». Мой дебютный фильм нигде не показывали — мне сказали, что все хорошо и даже деньги заплатили, но он нигде не вышел. Оформили это не как гонорар за творческую работу, а как страховую выплату — как будто я получил травму, и мне возместили ущерб. Это была распространенная практика того времени — кино использовали для обналичивания средств, для «отмывки» денег, для ухода от налогов.

Сегодня техническое качество русского кино, на мой взгляд, выше европейского. И сериалы, и фильмы сняты на высоком уровне. Но с идеями есть проблемы. Есть проблемы со сценариями, это отмечают многие — и продюсеры, и режиссеры. Нельзя просто взять и сказать: «Давайте реагировать на тектонические сломы в мире». Художнику так не скажешь. Кому это близко — тот реагирует. Кто-то хочет снимать детские комедии или брать за основу успешные западные сериалы и делать качественные кальки. Я сейчас ищу новых актеров и смотрю сериалы. Хорошие сериалы, играют отлично. Но все это уже где-то было.

— Какие фильмы заинтересовали вас за последнее время?

— Таких фильмов нет. Я могу назвать фильмы из серии «на все времена». Это, например, «Небо над Берлином» Вима Вендерса — первый фильм, который перевернул мою религиозность. Эта идея ангела, стоящего у тебя за спиной… Я стал это чувствовать. Вернее, поверил в это — именно после этого фильма. Сейчас я с огромным удовольствием пересматриваю старые советские фильмы, которых я зачастую не знаю. Потому что много лет в сознательном возрасте прожил в Англии, даже думал по-английски пару лет. Потом вернулся и снова стал думать по-русски.

В прошлом году к восьмидесятилетию Победы я по линии Общественной палаты показывал детям фильмы о войне. Мы взяли три возрастные группы: младшие, средние, старшие. Младшим я показывал короткий фильм «И ты увидишь небо» с Пороховщиковым — проходная картина.

Средним — «Судьбу человека» Сергея Бондарчука. Я вдруг понял, что никогда не видел этот фильм целиком, только кусками. А тут посмотрел с детьми, в пустом зале. Это потрясающая картина. Смелая, новаторская. Старшим школьникам я показал «Иваново детство» Андрея Тарковского. И то же самое ощущение: мне казалось, я видел его тысячу раз. Тем более что мой отец писал сценарий к этой картине. Но оказалось, что я его не знал.

Честно говоря, это была ошибка — показывать Тарковского старшеклассникам. Он слишком артхаусный, медленный. Современным детям его тяжело смотреть. Образы потрясающие, кадры невероятные, но детям было трудно. Тем более мы отобрали у них телефоны и запретили вставать и выходить в туалет. Надо было показывать что-то более приземленное — например, «Балладу о солдатах» Чухрая.

— Что вас заставило вернуться из Англии в Россию?

— Я люблю родину. Я понял, что обманываю себя. У меня есть принцип: не люблю незаконченных вещей. Раз начал учиться — должен закончить. Я окончил Кембриджский университет, но диплом так и не забрал. Он до сих пор лежит где-то там у них. На следующий день после экзамена я уехал в Москву. Правда, у меня был шкурный интерес. Меня ждала реклама шоколадки. Нужно было зарабатывать деньги. И я вернулся в ту страшную Москву девяностых, неуютную, с ларьками и стихийными ярмарками. На этом фоне Англия казалась прекрасной — тогда она действительно была такой. Конец восьмидесятых — начало девяностых, рассвет капитализма. Это было замечательное время: красивая, приятная жизнь. Не так, как сейчас. Сейчас она сильно деградировала.

Когда умер Советский Союз, у Запада отпала необходимость быть красивым. Спарринг-партнер пропал. Если ты боксируешь с бабушкой из подъезда, хорошим боксером никогда не станешь. Нужен противник, равный тебе или сильнее. Запад деградировал очень быстро. Люди не хотят иметь детей, не хотят иметь семью. В пятидесятые-шестидесятые во французской семье было трое-четверо детей. Сейчас — 0,75. И западные женщины все чаще составляют союзы с иммигрантами или их детьми, потому что те более маскулинны. Разрушение Советского Союза сыграло огромную роль.

Раньше Запад должен был показывать разницу: «Мы и они». При этом была необходимость делиться с народом благами: строить социальное государство, раздавать пособия, предоставлять бесплатную медицину, образование. Для меня образование, конечно, не было бесплатным — я был не из ЕС. А сейчас я не могу поехать на Запад — я под санкциями. Правда, даже не знаю точно, под какими.

Раньше мир делился на три части: первый мир — капиталистический, второй — соцстраны, третий — все остальные. У капитализма есть необходимость кого-то «жрать». Адаптировать территорию для себя. Как Англия — Индию и пол-Африки. Как США — Латинскую Америку. У Китая таких колоний никогда не было. И вдруг настал момент, когда жрать стало некого. И тут подоспел развалившийся Советский Союз. Стали жрать его. Из России вывезли десятки триллионов долларов. И наши, и не наши. Но то, что вывезли наши, скоро станет не их. Это уже началось: отбирают дома, арестовывают счета.

Более сильный капиталистический гегемон стал грабить Европу. Что для этого нужно было сделать? Лишить ее дешевых углеводородов. Потому что углеводороды — газ и нефть — это все. Чтобы лишить дешевых углеводородов, нужно было взорвать «Северный поток». Это самое мощное средство поставки. И мы видим сейчас, что фирмы уходят из Германии в США. Часть стран восстала — те, кто вошел в БРИКС. Это тоже сыграло большую роль. У капитализма больше нет пространства для развития, потому что он развивался всегда за счет экспансии. А теперь экспансия закончилась. И это, на мой взгляд, главная причина того, что мы наблюдаем сегодня.

— Что, на ваш взгляд, нужно принципиально менять в российском кино сегодня?

— Нам надо перестать зарабатывать на производстве. Зачастую продюсеры зарабатывают именно на производстве, а прокат их не интересует. Это порочная практика. Государство помогает кино — Фонд кино, Министерство культуры, ИРИ делают наш кинематограф возможным. Это первое, что нужно изменить. Второе — вернуть частного инвестора. Сейчас основной донор кино — государство. Я первые свои картины снимал исключительно на частные деньги. «Авиатор» — наполовину частные деньги, наполовину Фонд кино. И слава Богу, что Фонд есть. Мне кажется, государство должно внимательнее смотреть, на что даются деньги. Сейчас многие стонут: «За нами пристально следят». Но частные продюсеры давят на режиссеров с куда большим остервенением, чем государство.

— Какие книги нужно экранизировать?

— Когда читаешь книгу до того, как посмотрел фильм, ты снимаешь свой собственный фильм. А у нас для многих Д’Артаньян — это Михаил Боярский и точка. Замечательный артист, я его очень люблю. Но когда снято, ты уже мыслишь в этих образах. Боярский пошел, встретил Бонасье — Ирину Алферову, Миледи — Маргариту Терехову.

Я читал «Трех мушкетеров» и представлял Д’Артаньяна в растянутом свитере, на кляче — бедным, немытым. Все тогда были ужасные, жили до 40 лет максимум, были без зубов, болели венерическими болезнями. Пенициллина же не было. Поэтому экранизации средневековых романов немного смешны — люди выглядели совсем по-другому. В Европе, как мы знаем, мыться не любили. А вот в России любили. Тюрки — первое, что делали, когда войско останавливалось, — ставили банные юрты. Такие детали многое объясняют в нашем восприятии истории и культуры. И они же, эти детали, часто остаются за кадром.

Я не знаю, какие книжки надо экранизировать. У всех они свои. Я, например, очень хочу экранизировать один роман Джеймса Кервуда, который я прочитал последний раз в 13 лет. Помню, как переживал, как мне нравилось. Там все в меру эротично, но достаточно целомудренно. И в этом целомудрии была эротика — меня это очень волновало. Кто знает Кервуда? Почти никто. Хотя в большой детской литературе, в 50-томном разноцветном собрании, он идет вместе с Джеком Лондоном — один том на двоих.

Классика предполагает множество интерпретаций. «Война и мир», «Анна Каренина». Помню, итальянцы сделали плохой сериал «Анна Каренина» — 12 серий ужаса. Зато после его показа в Италии раскупили всего Толстого. Это уже хорошо. Но это вопрос вкуса. Продюсеры часто предлагают то, что сегодня является бестселлером. В свое время это был писатель Данил Корецкий. Я ехал в машине, спросил водителя: «Что читаешь?» А у него «Антикиллер». Открыл, прочитал целиком. Через два дня мне предложили его снимать. Я снимал «Антикиллера» от безысходности, потому что развалился проект «Охота на пиранью» — тоже бестселлер. Владимир Гусинский (медиамагнат, основатель и владелец телеканала НТВ. — Прим. ВФокусе Mail) тогда сбежал из страны, а он меня финансировал.

Если бы я сам выбирал роман для съемок, вряд ли выбрал бы «Охоту на пиранью». С «Антикиллером» — даже не знаю. В какой-то момент я полюбил этот процесс. Корецкий приехал на съемки и просто обалдел — он не понимал, как снимается кино. Наверное, надо снимать то, что тебя невероятно трогает. Но не всегда ты можешь это сделать. Мне очень нравится писатель Милан Кундера, но вряд ли я смог бы его экранизировать.

— Фильм «Брат» тоже снимали как коммерческое кино?

— У нас изуродовано понятие коммерческого кино. В какой-то момент слово «фильм» исчезло, появилось слово «блокбастер». Малобюджетный блокбастер, снятый в одной комнате с двумя актерами на видеокамеру… Но в коммерческом кино нет ничего плохого.

Тарковский — один из самых коммерческих режиссеров в мире. В любом интеллектуальном городе есть кинотеатр, где идут его фильмы наряду с Годаром, Феллини, Антониони, Висконти, Вендерсом. Зрители покупают билеты, потому что по телевизору такое не показывают.

Коммерческое кино — понятие растяжимое. «Звездные войны» — это очень авторское, серьезное кино, перевернувшее кинематограф, хотя дико коммерческое. «Терминатор» — философское кино о восстании машин. Мы сейчас живем в этой реальности, когда дроны летают. «Матрица» — это глубокая философия. Сестры Вачовски заложили в нее такие смыслы, которые до сих пор распаковываются. То есть авторское кино — это не кино, которое смотришь ты и твоя жена. Это кино, которое делает автор так, как он хочет. Я все свои фильмы делал, как я хотел. Получилось так, что «Антикиллер» стал очень коммерческим, но делался он абсолютно как авторское кино. Авторское кино может быть очень коммерческим. Посмотрите на фильмы Мартина Скорсезе, Фрэнсиса Копполы. Правда, коммерческий фильм, который задумывается как коммерческий, авторским стать вряд ли может. А наоборот вполне возможно.

— Вы сняли «Авиатора» писателя Евгения Водолазкина. У него есть еще роман «Лавр», каким бы он мог быть фильмом?

— Я не знаю пока, потому что, читая роман, у меня не было моментального видения фильма. Как с «Лавром», так и с «Авиатором» мне потребовалось бы продолжительное время придумывать, как снять, что убрать, что оставить, что поднять, что опустить. В «Лавре», насколько я помню, есть достаточно сюрреалистические вставки современных деталей: люди идут в средневековье по лесу, собирают травы, и вдруг между березками — человейники Северного Тушина. Мне кажется, автор не зря это вставлял. Возможно, это стоило бы поднимать как противопоставление двух миров, перерабатывать роман так, чтобы эту концепцию вытащить на поверхность.

— А вы задумывались о каких-то трендах Средневековой Руси?

— В средневековой Руси очень много материала, событий, историй. Никита Сергеевич Михалков долго мечтал снять фильм про Дмитрия Донского. Взаимоотношения с Ордой не так примитивны, как кажется. Ярлык на княжение, унижение… Александр Невский, который предпочел наладить отношения с Ордой, чтобы она его не трогала, и противостоять западным рыцарям на Ледовом побоище. Иван Грозный — целая эпоха. Много царей были неоправданно забыты или оклеветаны. А раннее Средневековье, викинговское время, меня всегда очень интересовало. «Викинги» и «варяги» — разные понятия. В варяжских бандах были не только скандинавы — германцы, кельты, славяне. Это были сборные морские разбойники, наводившие ужас на Северное море и Балтику. Про викингов уже сняты замечательные произведения. А вот про варягов — почти ничего.

— Сможет ли Россия создать образ будущего, который будет также интересен подросткам, как когда-то был интересен мир, созданный советскими фантастами? Для многих из них до сих пор таким миром остается Гарри Поттер.

— Сейчас тенденция меняется. Мой старший сын-второклассник очень интересуется российской и советской историей. Его любимый фильм — «Т-34» Алексея Сидорова. Гарри Поттер его не интересует совершенно, а вот «Терминатор» — да.

Что такое кино? Это движущийся кадр. Сериал — тоже кино. Клип — тоже кино. Уже появились вертикальные сериалы, короткие форматы. Все быстро трансформируется. Искусственный интеллект сегодня может создавать кино без участия актера и даже режиссера. Сможет ли какая-то форма кинематографа создавать смыслы для молодежи — я не знаю. Детскому кино у нас уделяется время, иногда не ради детей, а ради кассы, чтобы можно было позвать всех, включая бабушку с дедушкой. Но старая форма кинематографа — полтора-два часа экранного времени — для детей становится слишком сложна. Кино должно перейти в смартфон. Должны появиться фильмы для смартфона, которые можно было посмотреть, проехав на эскалаторе между станциями метро. Полторы минуты, две минуты — серия. Я этого делать пока не умею. Но если жизнь заставит — научусь.

Новый трейлер фильма «Девятая планета» представила 3 августа 2026 года кинокомпания «Централ Партнершип». «ИнтерМедиа» напоминает, что главные роли в фантастической картине режиссёра Николая Рыбникова исполнили Юра Борисов, Ирина Старшенбаум, Алексей Серебряков, Константин Белошапка, Данил Стеклов, Максим Емельянов, Семен Литвинов, Игорь Грабузов, Даниил Спиваковский, Андрей Ургант и другие. Производством занимаются кинокомпании СТВ и телекомпания «Дикси ТВ» при поддержке Фонда Кино.

- После несчастного случая в сознании автомеханика Димы Хруста (Борисов) вспыхивают воспоминания о службе на Девятой планете: удивительные пейзажи, база землян, сражения с чудовищами, друзья и любимая девушка Полина (Старшенбаум), которую он однажды спас… Сослуживцы Хруста крутят пальцем у виска, ведь у них совершенно другие – обычные армейские – воспоминания. Но когда Дима в реальной жизни встречает Полину, он уже не сомневается: кто-то скорректировал им всем память. Кто и зачем? Правду можно узнать, только вернувшись на опасную планету, - сообщается в синопсисе.

Съемки проекта проходили в Москве, Марокко и на острове Сокотра.

В российский прокат «Девятая планета» выйдет 24 сентября.

Съемки фильма «Артур Пирожков. Начало» завершились в конце июля 2026 года. Главную роль в музыкальной комедии исполнил Александр Ревва — создатель знакомого миллионам зрителей образа Артура Пирожкова. Его экранными партнерами стали Николай Добрынин, Марина Васильева, Алексей Маклаков, Игорь Верник, Елена Валюшкина и другие. Режиссером проекта выступил Алексей Степанов. Производством занимается кинокомпания SoFilm, дистрибьютор — «Атмосфера кино».

- Артур Пирожков — сын потомственного пекаря, который вопреки ожиданиям отца мечтает о сцене и карьере певца, - сообщается в синопсисе. - Решив во что бы то ни стало добиться успеха, он привлекает внимание известного продюсера Марка Золотарева. Стремительный взлет закрепляет Артура в мире шоу-бизнеса, где герою предстоит понять, что настоящая ценность не в славе и поклонении толпы, а в возможности оставаться собой и быть по-настоящему услышанным.

- Я давно мечтал, чтобы появилась история про мое альтер-эго, - признается Александр Ревва. - Сработал закон притяжения: со мной связался очень талантливый режиссер Алексей Степанов и предложил снять фильм про Артура Пирожкова. Я с большим удовольствием встретился с ребятами, и мы начали писать, работать над проектом, дорабатывать музыкальную историю. Получился фантастический сценарий, который я ждал много лет. У нас потрясающая команда, все на своем месте и полны любви к картине. Мы очень подружились и в творческом порыве создаем продукт мирового уровня. Это фильм про любовь, про сложности творческого пути и уверенность в собственном успехе несмотря ни на что.