С переводчиком Владимиром Бакановым побеседовал Григорий Погосян.

«…одна из тех фигур, чьё влияние в литературе трудно измерить только списком переводов, наград и должностей. Переводчик английской и американской литературы, журналист, издатель, первый главный редактор журнала «Если», лауреат премии «Лучший переводчик Европы», премии имени Ивана Ефремова и Памятной медали А. П. Чехова, он во многом формировал язык, вкус и профессиональные стандарты российской переводной фантастики. По его переводам русскоязычный читатель открывал Азимова, Бестера, Дика, Желязны, Кларка, Саймака, Шекли и многих других авторов. Баканов не просто мастер, но и создатель среды: вокруг его уникальной Школы перевода выросло профессиональное сообщество переводчиков и редакторов. Его называют харизматичным, строгим, требовательным — человеком, который умеет видеть текст, людей и эпоху глубже поверхности. А выражение «серый кардинал» в его случае звучит не как интрига, а как описание масштаба: он редко стремился быть на первом плане, но десятилетиями влиял на то, какие книги приходят к читателю, каким языком они звучат и кто сегодня продолжает традицию художественного перевода в России».

Такой текст выдал ChatGPT, OpenAI при запросе «Расскажи мне про переводчика Владимира Баканова».

Первую книжку в переводе Владимира Баканова я прочитал классе, наверное, в седьмом. Это был Роджер Желязны, потрепанный томик из школьной библиотеки, и я до сих пор помню, как удивился, что все звучит так, будто автор изначально писал по-русски. Тогда я, конечно, не смотрел на фамилию переводчика. Смотреть на нее я начал гораздо позже. И постепенно понял, что за целым слоем книг, сформировавшим мое поколение,–от Шекли и Азимова до Дэна Брауна и Стефани Майер - стоит один и тот же человек и созданная им Школа. Я давно хотел с ним поговорить. Не про рынок, не про тиражи, не про то, «как войти в профессию за десять шагов». Мне было интересно другое: как человек, которого родители не пустили на филологический, стал одним из самых известных переводчиков в стране и придумал школу, аналогов которой в русском художественном переводе, кажется, просто нет… Мы договорились встретиться у него. Кабинет, пестреющие разноформатными книгами стеллажи от пола до потолка, запах кофе и трубочного табака… Разговор начался неспешно–с общих вопросов, книжных новинок, каких-то историй из недавней поездки. А потом, как бывает, свернул совсем в другую сторону.

–Владимир Игоревич, я помню вас с юношества, по томику Желязны. Позвольте начну: добрый день, «серый кардинал»!

– Бросьте, какой «серый кардинал», я просто давно и много работаю…И на самом деле первой переведенной книгой был роман Микки Спиллейна «Мой револьвер быстр». Эту книжку (редкость: американский пэйпербэк в Советском Союзе было не купить) подбросил мне папа – чтобы разгильдяй-наследник немного подтянул английский. А обложка – скудно одетая блондинка в луже крови и нависший над ней громила с револьвером и в сером плаще – так меня увлекла, что я твердо решил прочитать книгу и поделиться впечатлениями с друзьями. А потом пришла истинная любовь – научная фантастика. Практикуя язык, я очень много читал (в основном, в залах Библиотеки иностранной литературы) и рвался поделиться находками с окружением. Так возникла привычка лучшее переводить – для начала в стол…

А правда ли, что вы не переводчик по образованию?

Он улыбается.

- Да, я совсем не филолог. Я закончил Московский институт химического машиностроения, факультет технической кибернетики. Это, знаете, довольно далеко от филологии, но, надо отметить, весьма близко, например, к Азимову.

– А это был ваш выбор?

– Нет, это был выбор моих родителей. Я собирался либо на экономический в МГУ, либо на филологический. Но дома мне в доступной родителям форме объяснили, что нужна настоящая специальность. Я послушно поступил на кибернетику – и сразу начал переводить.

– Сразу? На первом курсе?

- Да, на первом. Сначала исключительно для друзей. Первая моя публикация случилась в семьдесят седьмом. Я тогда еще был студентом.

– То есть родителей вы, получается, все-таки не послушались.

Владимир Игоревич смеется.

– Знаете, если внутри человека что-то очень настойчиво стучит, оно рано или поздно возьмет свое. Я довольно долго шел к переводу окольными путями. Но пришел.

– Не жаль было потерять те пять лет в МИХМе?

– Потерять? Ни в коем случае! Технический, строгий склад ума помогает в жизни, технические знания – часто помогают в художественном переводе. И вообще привычка мыслить логически и общая эрудиция никому еще не мешала. Многие знания не обязательно умножают печали. Между прочим, переводчику художественной литературы приходится сталкиваться с самыми разными сторонами жизни, явлениями и фактами (писатель любит показать свои уникальные познания), и опытный переводчик эрудирован как никто другой!.. Так что нет, никакого филологического. Все суровые уроки я получал не из учебников, а набивая собственные шишки. Кстати, даже с филологическим образованием в советские годы попасть в художественный перевод человеку без правильных знакомств и без правильной истории было ой как непросто.

– А можно поподробнее? Это была своего рода «кастовость»?

– Пожалуй. Художественный перевод в Советском Союзе был закрытым цехом. Надо в правильном вузе сколько-то лет исправно заниматься в семинаре мэтрессы, уже известной переводчицы, и в случае ее расположения она могла рекомендовать вас издателям. Я совсем не иронизирую – как правило, эти малочисленные семинары вели действительно великие переводчицы, и они очень многое давали своим ученикам. Беда в том, что ты должен был быть ее студентом – с «улицы» не принимали – круг узкий, входы закрыты. Талантливый мальчик или девочка, у которых есть восприятие, слух и любовь к переводу… куда им было идти? Переводить «в стол», для себя? Это еще если тексты на иностранном языке найдешь…Мне это всегда казалось несправедливым.

– И вы решили эту несправедливость исправить?

– Не так пафосно, но, по сути, да. Я просто решил, что дверь должна быть открытой. Без «своих» и «чужих».

Он делает небольшой глоток кофе.

– Собственно, поэтому у нас в Школе перевода конкурс устроен так, как устроен. Никаких требований к диплому, к возрасту, к месту жительства. Вот отрывок текста– присылайте перевод. Дальше жюри смотрит: слышите ли вы автора, есть ли у вас чувство ритма, желание учиться и, самое главное – как вы чувствуете родной язык. Если есть – мы будем счастливы с вами вместе работать.

Потому что если вы решите подумать, что такое перевод художественной литературы, то внезапно осознаете: между вами и автором – посредник. Вашу книгу сперва прочитал, как-то понял, то, что понял, каким-то образом обработал в мозгах и сердце, а потом в меру своих способностей изложил на русском языке совершенно незнакомый вам человек. Этот человек мог не так понять автора, не с той темпераментностью обработать (например, к более или менее эмоциональной сцене у молодого и старого переводчика может быть разное отношение) и уж совсем по-своему, в меру своего литературного дарования изложить. Представляете, сколь многое зависит от его таланта, от его чувства стиля – и чувства меры! Представляете, как можно испортить классную книгу?!. То есть переводчик – отнюдь не зеркало, как принято считать, а практически соавтор. Поэтому переводчик должен быть знающим, тонко чувствующим человеком и талантливым литератором.

- Да, когда книга нравится, мы хвалим автора: как мощно написано (или как отстраненно написано), какой юмор, или ирония, или трагизм… И это правильно, только такой же уровень литературного мастерства должен быть и у переводчика, чтобы передать ту же интенсивность напора (или отстраненности), или юмора, или иронии, или трагизма… Но вернемся к вашей уникальной Школе. Часто приходят люди из совершенно неожиданных мест?

– Постоянно. Инженеры, врачи, музыканты, юристы, учителя. Причем бывает так: человек всю жизнь занимался, условно говоря, турбинами, а в свободное время читал и переводил. Никому не показывал. Иногда двадцать лет никому не показывал. И вот он присылает нам работу, и мы понимаем, что перед нами готовый переводчик.

И у всех этих людей есть нечто общее.

– Перевод?

– Увлеченность переводом. Страсть. Без нее нельзя.

–Я давно хотел спросить… Вы называете себя «Школа». В каком смысле школа? Учреждение? Методика? Направление?

– О, во всех сразу!

– Так, давайте разбираться.

– Давайте. Во-первых, Школа – это, конечно, место, где чему-то учат. И мы действительно учим. Разбираем тексты, показываем приемы, объясняем, почему одно решение работает, а другое рассыпается. Причем учим не только новичков – сложные случаи мы разбираем и между собой, в коллективе, часто онлайн. Опытный переводчик тоже может сказать: «Ребята, у меня тут такая заковыристая задача… даже не знаю, как подступиться». И мы устраиваем мозговой штурм.

–Во-вторых?

– Во-вторых, Школа – это система. Набор обязательных упражнений, привычек, дисциплин, через которые проходит любой, кто осваивает мастерство. Как в музыке гаммы: скучно, но без них никуда.

–И третье значение?

– Третье, наверное, главное. Школа – это свое, отдельное направление. У нас есть уже сложившийся, характерный взгляд на то, что такое художественный перевод. И мы этот взгляд исповедуем и защищаем.

–Можно чуть подробнее? В чем он?

– Мы не считаем перевод механической работой. Мы не считаем, что задача переводчика – исключительно «передать содержание». Для нас перевод - это интеллектуальная свобода и творческое самовыражение –в выставленных писателем рамках!–а еще способ показать русскому читателю ту красоту, которую автор показал своему читателю в оригинале, и вместе с тем шанс сделать перевод «читабельным» для современного глаза. Иначе теряется суть. Иначе можно использовать машину.

И знаете, все, кто внутри Школы, смотрят на текст под одним и тем же углом. Не как на набор слов, а как на живое произведение, у которого есть интонация, дыхание. Если человек это чувствует – он наш.

–Владимир Игоревич, а что человек получает, попав к вам? Кроме собственно заказов.

– Он получает то, чего у переводчика по определению нет, если он работает один. Он получает доброжелательных и честных коллег.

–Расшифруйте.

– Пожалуйста. Представьте, что вы переводите роман. У вас там герой употребляет какое-то редкое словечко. Диалектное? Устаревшее? Авторская находка? Что с ним делать по-русски? Есть ли хотя бы примерный эквивалент? Раньше вы сидели бы ночью один, лезли в бумажные словари, звонили тому единственному знакомому, который мог знать. Внутри Школы вы просто пишете в общий чат, и вам ответят пять человек, которые уже сталкивались с чем-то похожим.

Далее. Литературные редакторы. Хороший перевод – всегда работа в четыре руки. Редактор у нас не «правщик запятых», а полноценный соавтор процесса, с обратной связью. Переводчик, еще не завершив работу, получает профессиональный и строгий взгляд со стороны, это очень полезно. Ну и есть у нас большая и ценная база данных: общие словники, справочники, наши внутренние заметки о том, как решались те или иные задачи…

–И новичок сразу получает к ней доступ?

– Да. Более того, первые выкладки новичков мы разбираем внутри своего комьюнити. По-доброму, но честно. Показываем, где уже хорошо, где плохо. Это очень важно: человек не остается один на один со своими сомнениями. Ему покажут, объяснят, предложат пути решения.

–Скажите, а сам конкурс,–он ведь тоже, по сути, форма обучения?

– Именно. Многие люди приходят к нам не столько «победить», сколько попробовать и что-то понять про свой уровень. Испытать себя. И мы это уважаем. После конкурса член жюри отборочного этапа может разобрать какие-то работы или варианты перевода. Показывает типичные ошибки, показывает удачные ходы.

– А сами участники между собой обсуждают?

– Причем весьма активно. Порой на уровне, которому позавидовал бы иной литсеминар. Это очень живая профессиональная дискуссия, и мы ее только поощряем.

–То есть даже тот, кто не прошел, не попал к вам, что-то для себя выносит.

– Обязательно. Частая история: человек не прошел в первый раз, приходит на следующий конкурс, потом на следующий. Анализирует, учится и в конце концов достигает своей цели.

– Вы собираетесь вместе? Где? Возможно, кто-то захочет присоединиться. Если это, конечно, реально.

– Раньше собирались регулярно: бывали и ежегодные конференции совместно с Союзом писателей, и сессии в подмосковных пансионатах. Могли себе позволить. К нам приезжали писатели, которых интересует процесс работы с русской речью, преподаватели перевода, собратья-переводчики. Обменивались опытом, рассказывали байки… Сейчас формат по понятным причинам, как бы так выразиться… гибче. А встречи вынужденно реже. Что-то проходит очно, что-то онлайн.

– Что-нибудь из совсем ранних времен вам вспоминается? Курьезы?

– Как без курьезов! Наш первый большой сбор когда-то помогала организовывать некая книжная ярмарка. Они дали объявление в «Московском комсомольце». А газетчики, привыкшие к криминальным хроникам, финансовым мошенничествам (времена фальшивых авизо) и не привыкшие, что кто-то тратит деньги на мероприятия сугубо творческие, восприняли текст по-своему. В результате на первой полосе «МК» появился анонс: там-то и тогда-то состоится конференция по проблемам… «перевода». Именно так, в кавычках. Мы потом еще долго ждали, что за нами вот-вот придут…

– Вне Школы вы как-то присутствуете в литературной жизни?

– Очень активно. Некоторые участники Школы состоят в Союзе писателей России, если я не путаю, на сегодняшний день больше десяти человек. Еще больше– в Совете по фантастической и приключенческой литературе при СП. Участвуем в отраслевых выставках, посвященных переводу. Читаем лекции. Ведем мастер-классы в университетах и институтах…

–В жюри сиживаете?

– Сиживаем. Вот в прошлом году Национальный центр Россия объявил премию в области фантастики, где была и номинация за лучший опубликованный в 2024-2025 г. перевод; в состав жюри вошли и два представителя нашей Школы. Столько материала перелопатили!.. . Но именно это и полезно – читать современных авторов в моменте, слышать, что с языком происходит прямо сейчас. Заодно посмотрели, какого уровня переводы порой издают. Кстати, в этом году нам предстоит то же самое.

–Владимир Игоревич, ас какими издательствами вы работаете?

– Практически со всеми крупнейшими: АСТ, ЭКСМО, «Азбука», «Астрель»… Если издательство всерьез занимается зарубежной художественной литературой, скорее всего, оно с нами так или иначе пересекается.

– Теперь чуть щекотливый вопрос. В последние годы стало заметно много «перепереводов» классики. Я посмотрел, за последний месяц вы сдали в издательства новые переводы известных произведений Джейн Остин, Марии Корелли, Луизы Олкотт… Зачем? Ведь есть же прекрасные старые переводы.

Он кивает, совершенно не удивившись.

– Отличный вопрос. И, знаете, довольно частый. Причин несколько, я назову три основные.

–Слушаю.

– Первая – язык меняется. То, что тридцать-сорок лет назад звучало живо и естественно, сегодня иногда воспринимается как музейный экспонат. Молодому читателю трудно продраться через устаревшие обороты, и книга, которая должна была его захватить, теряет силу. Это не вина старого переводчика. Это просто время. Хотя здесь следует сделать оговорку – решения современного переводчика не должны противоречить стилю и задумке автора.

–Вторая?

– Вторая – меняется установка. Раньше многое переводилось с оглядкой на цензуру, на редакторские нормы своей эпохи, на «как принято». Сегодня можно быть точнее, бережнее к автору. И в лексике, и в интонации, и в тех местах, которые раньше сглаживались.

– Есть и третья?

– Бывает, издательства обращаются к нам не потому, что старый перевод плох. Часто он превосходен, но есть, например, проблемы с авторским правом. Издатель вынужден заказывать новый перевод – и при этом точно знает, что у нас будет как минимум не хуже, а скорее и лучше. Это вопрос доверия к марке, если хотите.

– Кстати, о репутации. У вас же еще и видеоканал есть?

– Есть. «О книгах, которые вы будете читать через полгода». Это, если угодно, наш способ пустить читателя за кулисы. Мы рассказываем о книгах, которые сейчас в работе или только что были сданы в издательство. То есть о тех, которые читатель увидит на полке магазина через полгода-год. Что за автор, чем интересен, какие в тексте подводные камни. Конечно, мы не раскрываем сути книги, не пересказываем сюжет. Знаете, перевод – процесс долгий, кропотливый. Часто читатель не догадывается, сколько за одной книжкой стоит труда, сколько там вымученных решений, сколько споров. И не надо ему догадываться! Зато про внутреннюю «эврику» переводчика мы с радостью расскажем. С одним обязательным условием – без пафоса, без мудреных словечек, без напускной назидательности. Как говорят про книгу в кругу друзей. Стараемся улыбнуться, пошутить… можем спеть. Многим интересно. Посмотрите!

– Владимир Игоревич, Школе уже лет тридцать. Что вы за эти годы поняли про перевод такого, чего не понимали в самом начале?

– Много чего. Первое – что моя собственная лексика сложилась в семидесятые, и что бы я о себе ни думал, моложе я вряд ли стану. А значит, слушать надо и тех, кто пришел в перевод после меня, – хотя бы иногда. Второе – что я не всегда прав. Раньше эта фраза далась бы мне тяжелее (смеется). И третье, наверное, самое главное. В начале мне казалось, что мы «учим переводить». Сейчас я все чаще думаю: скорее, мы поощряем человека полюбить книгу так сильно, чтобы уже стыдно было ее испортить. Все остальное – приемы, «гаммы», справочники – обязательно приложится.

– И вопрос, без которого сегодня, кажется, вообще нельзя разговаривать о переводе. Нейросети. Каждый второй разговор в отрасли крутится вокруг того, что художественный перевод вот-вот будет делать машина. Что вы отвечаете таким собеседникам?

– Отвечаю спокойно: пусть переводит. Со справочником, с инструкцией, с любым текстом, где задача – точно донести содержание, машина справляется. Как только речь заходит о художественном произведении, где есть интонация, ритм, авторская усмешка, – там она спотыкается. Не потому что глупа, а потому что у нее нет за плечами прожитого. Я как-то назвал переводчика «неидеальным транслятором»: идеальный посредник передавал бы сигнал без искажений, а живой человек всегда вносит помехи – он мужчина или женщина, старше или моложе, что-то любит и чего-то боится. Как ни парадоксально, именно эти «помехи» и делают из перевода литературу.

У нас, кстати, была очень показательная история. Ребята приносили на разбор фрагменты, обработанные нейросетью. И мы вылавливали места, где машина «пригладила» шершавость автора – ровно ту, ради которой автор эту фразу и написал. То есть она уверенно убивает то, чем текст был живым. Пока мы это видим – работа у нас будет.

– А если оторваться от нейросетей – портрет тех, кто присылает работы на конкурс, за последние два-три года изменился?

– Заметно. Стало гораздо больше молодых, двадцатипятилетних. Мы, признаться, побаивались, что поколение, выросшее на коротких форматах и лентах, к нам просто не пойдет. Оказалось наоборот: полно толковых ребят, для которых длинный, сложный текст – тоже способ сказать нечто важное. Язык, кстати, у них живее, свободнее, они в целом смелее с ним обходятся. Иногда чересчур смело… Но лучше поправить смелого, чем расшевелить робкого.

– Владимир Игоревич, как бы вы определили успехи Школы?

– Успехи Школы – в наших классных переводчиках. Многие уже стали, не постесняюсь сказать, лучшими переводчиками страны; у других, не столь опытных, все впереди. Содружество единомышленников и сотрудничество душ приносят отличные плоды!

–И последнее. Что бы вы сказали тому талантливому мальчику или девочке, которые сегодня, как когда-то вы, не могут попасть в художественный перевод?

– Да могут они, могут! Конечно, предстоит многому научиться, но путь не обязательно должен быть тернист и труден. Перед теми, кто хочет к нам примкнуть, незапертая дверь. Так открывайте ее: приходите на конкурс, переводите предложенный отрывок–так, как чувствуете–и присылайте! Мы прочитаем, и, если у вас есть тот самый слух, обязательно это услышим.

А если не услышим, приходите на следующий год. Ждем.

Мы просидели у него еще, наверное, часа полтора. Говорили о книгах, о старом «Если», о том, как Азимов звучит по-русски и почему это не так просто, как кажется. Иногда возвращались к темам, которые уже успели обсудить. Иногда просто молчали. Когда я вышел на улицу, был уже вечер, и я поймал себя на мысли, что мы не говорили о рынке, тиражах и деньгах. Мы говорили о людях. О тех, кто пришел в Школу давным-давно и остался. О тех, кто пришел в Школу сравнительно недавно – и остался. О тех, кто прислал первый отрывок вчера. О тех, кому только предстоит его прислать. О двери в волшебный мир художественного перевода.

Григорий Лепс извинился за своё высказывание о бедных семьях с заработком в 300 тысяч рублей. Как "ИнтерМедиа" сообщало ранее, певец высказался о финансовой стороне семейной жизни, дав понять, что слабо представляет, как люди выживают на 200-300 тысяч рублей в месяц. После этих слов артисту пришлось оправдываться.

- Я с большим уважением отношусь к людям, которые своим трудом обеспечивают семьи, растят детей и каждый день решают непростые жизненные задачи, - написал в соцсетях Григорий Лепс. - Сам вырос в обычной семье и хорошо знаю, что в жизни бывают разные времена. Знаю, что многим сейчас приходится нелегко. Прошу прощения. От всей души желаю каждому здоровья, счастья, благополучия и мира в дом.

Видеосервис Disney+ готовится возродить программу «Клуб Микки Мауса» (Mickey Mouse Club). Как сообщает Deadline, заказан пилотный выпуск классического детского телешоу, съемки которого начнутся в Лос-Анджелесе уже в июле 2026 года.

Новая команда, которая сыграет главные роли в перезапуске, - это актеры из музыкального телефильма «Camp Rock 3» (премьера которого состоится в августе) Хадсон Стоун, Кейси Троттер и Бруклинн Питтс, а также Эрианта Акаата («Молодой Скала»), Скарлетт Лондон Дивайни («Король Лев»), Майкл Кэш («Чёрный кролик»), Йонас Кибриб («Элио»), Вароника Митчелл, Кауани Санчес, Скарлетт Грэйс Петти («Праздничный поворот») и Картер Барнс. В случае, если проект получит продолжение, перезапуск призван стать площадкой для демонстрации талантов молодых исполнителей. Как и в предыдущих версиях, музыка будет играть важную роль в развлекательной программе.

«ИнтерМедиа» напоминает, что «Клуб Микки Мауса» был создан самим Уолтом Диснеем и первоначально представлял собой передвижное театральное шоу. Впервые он вышел в эфир на канале ABC в 1955 году, а после непродолжительного показа стал синдицированным шоу в 1970-х годах. Наиболее популярное возрождение, известное как «Совершенно новый клуб Микки Мауса», вышло в 1989 году и транслировалось на канале Disney Channel до 1996-го. Его самыми известными выпускниками стали Бритни Спирс, Райан Гослинг, Джастин Тимберлейк и Кристина Агилера. Недолго просуществовавшая версия в социальных сетях под названием «Клуб Микки Мауса» тестировалась с 2017 по 2018 год.

Ольга Бузова заявила, что с нетерпением ждет финала чемпионата мира по футболу 2026 года, в котором встретятся сборные Аргентины и Испании. Певица всегда болела за Испанию и ФК «Барселона», а выступавший за клуб аргентинский футболист Лионель Месси является ее любимчиком «с самого детства». По словам артистки, она довольна финалом и будет счастлива при любом исходе матча.

- Во-первых, моя любимая Испания в финале. Как она Францию сделала, люто просто вообще. И Аргентина, и красавчик Месси, — написала в соцсетях Ольга Бузова.

Как «ИнтерМедиа» сообщало ранее, Ольга Бузова заявила, что официально приостановит работу с 6 июля 2026 года для реабилитации после травмы.