Владимир Мартынов: «Работать с диджеями гораздо комфортнее, чем с любыми академическими композиторами»
ОБ ОЩУЩЕНИЯХ НАКАНУНЕ 75-ЛЕТНЕГО ЮБИЛЕЯ
— Особых ощущений нет. Меня, пожалуй, больше волнует не свое 75-летие, а 20-летие моего фестиваля. В этот раз он проходит не только в «Доме», а еще в галерее Нади Брыкиной на Мясницкой, где я тоже буду играть. Днем — у нее, а вечером — в культурном центре «Дом»: с ансамблем Opus Posth, потом с диджеями, электронщиками. Заключительный концерт состоится в Концертном зале Чайковского. Для меня именно фестиваль — самое важное сейчас.
О ВЗАИМОДЕЙСТВИИ С ДИДЖЕЯМИ
— Взаимодействовать с ними гораздо комфортнее, чем с любыми академическими композиторами. Мне с композиторами тяжело. Не знаю, о чем с ними говорить. Те из них, кому сейчас лет 50, в душе уже старики, поэтому мне интересны композиторы около 30, например, Настасья Хрущева. Но, конечно же, я много сотрудничаю с Леонидом Федоровым (лидер группы «АукцЫон». — Прим. ред.), которому тоже уже за полтинник.
Вообще, композиторы — это уходящая натура. Последнее поколение, которое действительно явило миру что-то особое, рождено до Второй мировой войны, в 30-х годах. Пярт, Сильвестров, Райх...
О БУДУЩЕМ МУЗЫКИ
— История музыки продолжается, и она достаточно насыщенна. Просто это дело переходит в руки диджеев и представителей каких-то других альтернативных специальностей. В 1970-е годы я участвовал в крутом культурном повороте вместе с Сильвестровым и Пяртом. Мы встречались нечасто, но когда удавалось увидеться, то общение было очень плотным. Однажды мы с Сильвестровым ехали в «Красной стреле», всю ночь простояли, беседуя у окна в коридоре, и он сказал: «Вы понимаете, что сочинение музыки в наше время — это гальванизация трупа?» Дело было в 1975-м, а меня сейчас обвиняют, что я говорю о конце времени композиторов.
То поколение еще верило в миссию композитора, в то, что они создают великие произведения. Я же в это уже не верю, в чем и причина наших разногласий с Пяртом и Сильвестровым. Все свои лучшие партитуры они создали в 1970-е и 1980-е. А в 1990-е и, тем более 2000-е годы уже было более или менее успешное повторение пройденного. Извините меня, но когда последователь иеромонаха Софрония Пярт посвящает симфонию Ходорковскому, это значит, что с миром происходит что-то не то.
О СВОЕМ КОМПОЗИТОРСКОМ ПРИЗВАНИИ
- Как бы я себя охарактеризовал? Я свидетель. Мое дело — свидетельствовать о том, что происходит, причем беспристрастно. Рассказывать, как субстанция композиторского творчества истончается, у меня вроде неплохо выходит.
Я получил одно из самых лучших музыкальных образований — учился и в Мерзляковском училище, и в Московской консерватории у Юрия Николаевича Холопова, Николая Николаевича Сидельникова. Это такие столпы теоретической мысли, музыкознания, композиции, которые сейчас невозможны. И не нужно им сейчас быть. Прошло время философов и поэтов, настало время портных и парикмахеров. Открытия прошлого остаются в прошлом.
О ПРЕВРАЩЕНИИ МУЗЫКИ В ПРОДУКТ ПОТРЕБЛЕНИЯ
— Музыка не есть что-то раз и навсегда данное. В один период истории она может быть одним, в другой — другим. Сейчас она превратилась в продукт потребления, хотя когда-то была орудием духовного постижения Бытия.
Недавно по телевизору услышал о том, что «Войну и мир» надо изъять из учебных программ, причем это говорили не какие-то хипстеры, а убеленные сединами филологи. Они объясняли: «Молодежь сейчас не может читать. Там очень длинные фразы, очень большой объем. Пусть вместо «Войны и мира» будет «Смерть Ивана Ильича», она покороче». В музыке — то же самое. Мы не можем не только сделать что-то подобное симфониям Бетховена или Малера, но даже прослушать их адекватно. Там огромное количество меняющейся информации, и это надо переживать, следить за каждым моментом, не отвлекаясь. А наше клиповое мышление входит в смертельное противоречие с этой задачей. И когда я сам что-то сочиняю или пишу, то учитываю господство клипового мышления, у меня нет претензий на создание таких вещей, как симфонии Малера. Хотя мне больше удается это не в музыкальных произведениях, а в литературе. Скоро у меня должен выйти второй том «Книги перемен» на полторы тысячи страниц. И это издание — не столько для чтения, сколько для разглядывания, листания. Там масса картинок. Это не книга, а артефакт. Одно знание о ней может изменить жизнь многих.
ОБ ИТОГАХ ПАНДЕМИИ
—У меня слетел целый ряд важных проектов. Если же говорить глобально — да, пандемия повлекла ряд неудобств, ограничений, травматических опытов... Когда видишь пустые города, когда практически отменяются Пасха и Рождество, понимаешь, что мы теперь живем в каком-то другом мире. Но не надо это преувеличивать. Многие кричат: «Настал конец света». Однако конец света настает не на улице и в окружающей жизни, а в глубине твоей души.
Я-то уверен, что конец света уже произошел, поэтому ни пандемия, ни ядерная война не может ничего изменить. Как говорится, для сваренного рака всё худшее позади.
О СЧАСТЬЕ
— Несмотря на мои мрачные слова, я считаю себя самым счастливым человеком, и чуть ли не каждый момент моей жизни — счастливейший. Не могу выделить какого-то одного, потому что вплоть до этой беседы вся моя жизнь — сплошной счастливый момент. Пока что.
(Сергей Уваров, «Известия», 20.02.21)
