Александр Сокуров: «Для меня смерть равняется слову «никогда»
О ПРОКАТЕ «ФРАНКОФОНИИ»
— Я до сих пор не знаю схемы проката «Франкофонии». Будет ли она показана в Ярославле, на Кавказе, на Дальнем Востоке, на севере России? Сомневаюсь. Представители компании «Синема Престиж» подробно со мной об этом не говорили. Если же такая информация от них поступила, слава Богу. Я знаю лишь о единичных показах, знаю, что 17 марта состоится премьерный сеанс в Москве, меня приглашали, но я только что вернулся из очень тяжелой командировки на восток и очень устал, нужно взять паузу. Тем более что скоро мне вновь предстоят поездки.
Недавно я был на сеансе в «Авроре» (кинотеатр в Петербурге. — «Известия»), который прошел очень хорошо и на который даже не все желающие смогли попасть. Но я не обманываю себя, понимая, что через несколько показов ситуация со зрителем может измениться. Широкий прокат и такой фильм, как «Франкофония», трудно совместимы. У нас нет системы кинотеатров, которая гарантировала бы, что его покажут по стране. Вся киносеть — часть американского проката, и российская картина может пробиться в эту систему только случайно или по какому-то снисхождению. А потом, успех показа таких фильмов во многом зависит от объема рекламной кампании, охватывающей в том числе и федеральные каналы, и крупные газеты. А для этого нужны деньги. Не знаю, есть ли они у такой небольшой организации, как «Синема Престиж», которой я все же благодарен.
О «РОДСТВЕННЫХ» ОТНОШЕНИЯХ РОССИИ И ЕВРОПЫ
— Конечно, Россия тоже «сестра», младшая, которой старшие европейские «братья и сестры» помогали строить города, развивать науку и искусство, которой они привили нерелигиозное понимание мира. Представьте себе нашу страну, если бы Петр не европеизировал сознание русского человека. Я не думаю, что Россия была бы лучше, отклонись мы от пути просвещения.
Но у России, у этой младшей «сестры», настолько своеобразный характер, настолько далеко она живет, настолько выносливая, что это трудно воспринимается ее европейскими родственниками. В северной стране иначе ощущают цену жизни. Готовность биться за свою территорию, расплачиваясь за национальную честь многими и многими жизнями, приводит в состояние шока европейское сообщество. Нацисты, продвигаясь по территории Советского Союза, не понимали маниакального, жесткого сопротивления советских солдат и населения.
Отношения нацистов с населением Франции складывались иначе. Во многом еще и потому, что большинство немецких офицеров, оказавшихся на оккупированной территории, любили французскую культуру, знали язык. Для Германии и Франции возможно, как говорится в фильме, сидеть в одном кафе и пить кофе из одной чашки.
О МУМИЯХ И СМЕРТИ
— Для меня смерть равняется слову «никогда». Я никогда не увижу этого человека, никогда не прикоснусь к его руке. Правда, некоторые общаются с умершими во сне, но со мной этого не происходило. Мне вообще не снятся сны, это не мое пространство жизни. При том что если я и ценю что-то в кинематографе, то его поэтическую, сновиденческую природу.
Мумия как своего рода мост меж временами потрясает воображение, доказывает, что абсолютного тлена нет. По мумии можно восстановить лицо человека, а в будущем, думаю, смогут материализовывать умерших и даже какие-то мгновения их жизни. То есть прошлого не будет, только настоящее.
Искусство доказывает параллельное существование прошлого, позволяет осязать его. У искусства великая возможность позволить всем людям ощутить себя одной семьей и осознать ответственность друг перед другом. Недаром современные музейщики считают, что главная задача музея — сохранить. Не столько выставлять, сколько хранить. Это правильно, потому что более негде.
(Евгений Авраменко, «Известия», 16.03.16)
