Иван Охлобыстин: «Мы приложили все усилия, чтобы умереть, но мы живы»

О 90-Х ГОДАХ

- Девяностые годы были очень противоречивыми и звонкими. Их почему-то сейчас принято описывать мрачно. Но все не так. Это было одновременно и кровавое средневековье, и ренессанс. То, что сегодня может кончиться судом, тогда могло кончиться смертью. Криминал был частью жизни. Но при этом шло возрождение. Появились Балабанов, Цой и иже с ними, художники всякие, даже попса цвела буйным цветом. Общага ВГИКа тоже была центром буйной творческой жизни 90-х.

О СТУДЕНЧЕСКОМ ОБЩЕЖИТИИ ВГИКА

- На улице бурлили страсти времен начала Древней Эллады, Кронос пожирал своих детей, а внутри царила все-таки романтическая обстановка, потому что там жили художники, режиссеры, актеры. В блоках постоянно шла какая-то работа, нужно же было всем этюды сдавать. Позже, попав на нью-йоркские студии времен 98—99-го годов, я понял, что общага ВГИКа перестроечных времен была дико на эти студии похожа. В одной комнате за чашкой японского чая молодые кинематографисты с разных концов света шумно спорят о последнем фильме Тарковского. В соседней комнате кто-то йогическими упражнениями занимается: одна барышня другой ногу тянет, а кто-то в это время на плитке яичницу жарит. В третьей комнате единственный на этаже видеомагнитофон, там идет просмотр американского фильма, например «Оборотня». В четвертой — беспробудная пьянка с обсуждением стихов Есенина, со стоянием на столах, с визжащими веселыми студентками. Сейчас бы это носило блудный оттенок, а тогда мы до такой степени были наивными… Мы же из Советского Союза вышли, мы были абсолютно по-хорошему выжжены. То есть если влюб­лялись, то женились. Были, конечно, исключения, но большинство считало, что идти другим путем беспокойно и странновато… Ну вот такая обстановка.

О ФЕДОРЕ БОНДАРЧУКЕ

- Моими ближайшими друзьями кроме Петьки Ребане, который умер, как многие «чегевары» из 90-х, от цирроза печени, были Федька Бондарчук и Тигран Кеосаян. Сейчас Федю Бон­дарчука считают страшно пафосным персонажем. На самом деле все внешние атрибуты — дорогие костюмы, загар — маска. Федя по сути панк, такой, знаете, из чистых яппи-панков. Он человек обалденный, хороший, отзывчивый, и отец у него волшебный. От такого родителя нельзя было не унаследовать.

О ДЕНЬГАХ И ПЬЯНКАХ

- Мы были из того поколения, кто совершенно не умел обращаться с деньгами. Если они появлялись, мы их прогуливали. Как-то мы получили стипендию и пошли в ресторан «Охотничий» почти всем курсом — я, Федька Бондарчук, Тигран Кеосаян, Сашка Баширов и Фуад Шабанов. Мы туда часто захаживали, он находился совсем рядом со ВГИКом. Взяли шашлыки, водку, и нас поперло на романтику. В ресторане выступал снулый певец в сером костюме. Он пел много песен, но нам особо полюбилась «Черный ворон», и мы ее заказывали раз 30. Проблема была в том, что кроме нас в «Охотничьем» гуляла цыганская свадьба, и им 30 раз слушать песню о гнилом пальце и кольце вообще не в кайф было. И у нас случилась драка и поножовщина. Что с нас взять — пьяная глупая молодежь. Могло закончиться плохо, потому что на столе было полно ножей и с собой ножи имелись. В те времена практически у всех мужчин с собой был ножик. Я всегда носил.

О СВОЕЙ ПЕРВОЙ РАБОТЕ В КИНО

- Артистом я тоже как-то неожиданно для себя стал. Снялся в фильме «Нога». Для своего времени это была настоящая бомба. И обо мне писали, мол, появился новый герой молодого поколения. Но эти похвалы я всерьез не принимал. В историю с фильмом «Нога» меня втянул Ролан Быков. Он решил снимать этот фильм на своем объединении «12А». А я в это время сижу в общаге, времени у меня свободного много, и я трачу его на тусовки со студентами, гулянки и первые влюбленности. В перерывах какой-то необязательный сценарий пописывал. И вот врывается ко мне в блок Ренат Давлетьяров, которого Быков сделал директором этой картины, и говорит так настойчиво: «Поедем на юг! Будешь артистом!» А я, как все режиссеры, на артистов свысока смотрел. Я сопротивляюсь: «Да не хочу я артистом». Я же Тарковским хотел быть, Иоселиани, Жан-Люком Годаром. И тут хитрый Ренат произносит сакраментальное: «Море, халява, вино, деньги, женщины!» Все из этого списка было мне доступно, кроме моря. И вот на море он меня купил.

О РОК-Н-РОЛЛЕ

- В 90-е киношная и рок-тусовка были как-то слиты воедино. Помню, как, вернувшись из армии, в которую я попал после первого курса, я позвонил своим друзьям — Федьке и Тиграну. Их не было. Как потом выяснил, их тоже призвали, но чуть позже меня. Я расстроился. Мне, одичавшему за время службы, страсть как охота было с кем-нибудь о жизни поболтать. Дозвонился я Аркаше Высоцкому, он говорит: «Приезжай!» И я поехал к нему на «Белорусскую». И оказался в квартире Владимира Высоцкого… Увидел его гитару, магнитофон, на который он на кухне записывал свои песни. Для меня, чувака, который только демобилизовался и еще имел мозоль на указательном пальце от спускового крючка, это было потрясением. Следующее потрясение — люди, которых я там увидел: в рядок сидели Цой, Бутусов, Гарик Сукачев, Шевчук, БГ и Серега Курехин. Я тихо присел рядом с ними и обалдел… Ведь такие люди! Пацанами они оказались хорошими. БГ — это разлитая вокруг него любовь. Цой — очень порядочный, добрый, но внешне хмурый. Курехин — гений чистой воды, взрывающий мозг и сознание, изобретатель «поп-механики», легкий, просто современный Моцарт, и даже, возможно, круче…

Но самым серьезным шоком стало, что в этой компании был Шевчук — в армейском госпитале меня «штопали» под песни Шевчука. Я слушал «Наш бог всегда нас всех поймет, грехи отпустит, боль возьмет. Вперед, Христос, мы за тобой, наполним небо добротой». И вот после дембеля наткнулся на Шевчука. Я просто испытал культурный шок. Шевчук оказался суровым мужиком… А с Горынычем (так я стал называть Гарика Сукачева) у нас прямо дружба и любовь возникла. Мы никогда с ним не расставались. Ощущение, что он не просто друг, а сосед по дому и мы вместе держим свинок. Мы с Гариком не только подружились. У нас с ним сложилась работа по киношной части. Гарик — режиссер. Его картины «Праздник» и «Дом Солнца» сильно недооценены…

О НУЛЕВЫХ ГОДАХ

- Когда наступили кислые нулевые, я и мои друзья как-то потухли. Это время было нам абсолютно идеологически чуждо. Рок-н-ролльщики сейчас в тени. Их не слышно и не видно. Нет уже таких диких проявлений, как прежде. Но рок-н-ролл — это не обязательно топать ногой и быть пьяным. Рок-н-ролл — это работа с утра до вечера. Рок-н-ролл — это отдаваться всей душой семье. Земля сейчас не рождает таких драйвовых персонажей, как в 90-е. Но грядут другие времена. Сейчас опять сдвинулась земная ось, приближаются времена перемен. А мы очень комфортно же себя в них чувствуем, мы в них выросли, для нас это самые органичные времена. Мне полтос будет в следующем году. То, что пугает сейчас обычных людей, нас заводит. И я смотрю на Мишку Ефремова, на Гарика Сукачева и вижу — им это тоже нравится. Мы последнее поколение романтиков. Для нас форс-мажорные времена — возможность наконец-то встряхнуть всю эту обыденную кислятину, эту зависимость от этих жирненьких пальчиков, считающих денежки. Игорю Ивановичу принадлежит фраза: «Надышаться можно только ветром»... То, что я и многие мои друзья остались живы, — это Провидение, милость Божья. Мы приложили все усилия, чтобы умереть, но мы живы. Видимо, это закон Вселенной — чтобы жить, нужно умирать.

(Наталья Николайчик, «7 дней», 12.11.15)