Борис Мездрич: «Чувства верующих, в принципе, термин в законодательстве неточный»

О СКАНДАЛЕ ВОКРУГ «ТАНГЕЙЗЕРА»

— Конечно, я, Новосибирский оперный театр да и Тимофей [Кулябин], думаю, — мы не хотели такой истории, и у нас даже в мыслях не было, чтобы спектакль стал катализатором таких вот процессов. Мы спокойно делали спектакль, и когда он пошел в декабре, нам было очень хорошо, потому что мы видели, что зрителям он нравится, что сделан он интересно. Город много десятилетий находится в поле активной музыкальной культуры и искусства, здесь много профессиональной публики и пишущих людей. Поэтому, конечно, мы чувствовали, что «Тангейзер» — удачный спектакль, очень хорошая работа и оркестра и дирижера. Пока вдруг неожиданно не узнали из прессы, что митрополит Новосибирский и Бердский Тихон вместе с генералом Кирилловым, замначальника Главного управления МВД по Новосибирской области, написали в прокуратуру.

. Причем у нас в театре не было никаких проблем с епархией. Как-то жили мирно. Мы всегда откликались на их просьбы, они на наши, никаких противоречий не было. Недавно в театре был вечер Сергия Радонежского. Наш хор там пел, оркестр. Наши ребята поют в церковном хоре по совместительству — это везде такая практика в России. И, кстати, семь человек сейчас оттуда, из собора Александра Невского, выгнали, товарищ Новопашин выгнал.

О ГРАНИЦАХ ИНТЕРПРЕТАЦИИ КЛАССИКИ

— У меня довольно много выпущенных спектаклей, и советское время я захватил, и послесоветское. С 1980 года я начал в театре работать. И я однажды сел и подумал, какие свои спектакли, по большому счету, с этого времени до сегодняшнего дня я могу считать спектаклями первого калибра. Десяток наберется за все эти годы, если по крупному считать. И среди них много спектаклей, которые являлись экспериментом. Либо это были первые постановки пьес, либо, может быть, даже классические вещи, но сделанные современным языком. Есть и другие варианты. Вот идет у нас «Щелкунчик», суперклассический вариант. Мы его в 2013-м сделали, совместная с итальянцами работа. Зрители его очень поддерживают. Есть разные вещи. Я не знаю вообще, какие тут могут быть границы. Это настолько тонкие материи, как подбирается режиссер к решению материала.

Есть три позиции, которые определяют, будет успех у спектакля или нет. Он должен быть принят труппой, потому что если поперек артиста идет что-то, это все пустое будет. Он должен быть принят профессиональным сообществом. И он должен быть принят зрителем как таковым. Если три вектора совпадают, шанс, что это будет суперспектакль, очень большой.

О ДАЛЬНЕЙШЕЙ СУДЬБЕ «ТАНГЕЙЗЕРА»

— Премьера была в декабре, потом в марте. Там же есть приглашенные артисты, у всех свои графики, поэтому играть каждый месяц мы не можем. Следующий раз мы в октябре планируем.

О ПОПАДАНИИ СПЕКТАКЛЯ В ГРУППУ РИСКА

— Молодой режиссер — он же не будет просто мизансцены делать по картинкам. Понятно было, что если вносятся изменения, то в этом смысле риск. Но мы никогда не думали и сейчас продолжаем считать, что спектакль, где декорации, костюмы актеры, — это игра вообще! — что это будет восприниматься некоторой группой людей как оскорбление чувств верующих. Чувства верующих, в принципе, термин в законодательстве неточный. Правильно у нас адвокат выступал, он сказал, что это внутреннее состояние, а закон регулирует отношения между людьми. Здесь терминологическая ошибка.

О СХОЖЕСТИ С «ШАРЛИ ЭБДО»

— Я думаю, что общего нет. Знаете почему? В журнале этом конечной продукцией был рисунок, шарж. У нас конечной продукцией является спектакль. Нельзя из спектакля вынимать отдельный элемент, как это было сделано, и тем более не видеть спектакля. Ведь митрополит Тихон не видел спектакля. Как мы можем сравнивать? У нас художественный продукт — спектакль, который, вообще говоря, за веру, если внимательно посмотреть с начала до конца. За веру, за то, что человек должен быть нравственным, чист морально, иначе его общество изгоняет. Он ведь про это сделан. Почему-то вдруг ни с того ни с сего стало считаться, что это богохульство.

Всегда тот, кто против, активнее, шумнее и громче. Так устроена жизнь, я с этим сталкивался уже. Но у нас четыре спектакля прошло при полных залах. 1.774 места у нас в зале. Идут люди. Может, конечно, часть идет на такой пиар своеобразный, нам не нужный абсолютно. Но если люди встают, аплодируют, мы же понимаем, где вежливые аплодисменты, а где искренние, правда понимаем. Это понимает любой театральный человек.

(Арсений Штейнер, lenta.ru, 25.03.15)