Андрей Макаревич: «Я не жду от себя слишком многого, не позволяю слишком плохого»

ЧТО ЕГО НЕ УСТРАИВАЕТ В ЭПОХЕ

– Что касается моих ощущений, меня не устраивает – и продолжает не устраивать – дикое нагнетание злобы, культивирование агрессии в людях, причем по любому поводу. Мне начинает казаться, что все-таки изобрели 25-й кадр и он зомбирует. Телевизор вызывает опасение, как зверь в углу...

ПОЧЕМУ НЕ ВЫБРОСИТ ТЕЛЕВИЗОР?

– А как я тогда узнаю о начале ядерной войны? Нет, иногда приходится смотреть, знать, пытаться понять... У меня нет намерения стоять среди пустыни и кричать о своих недовольствах. Кто думает сходным образом – тот и так все знает, а кто думает иначе – он меня все равно не услышит. Потому что тоже все знает, но знать не хочет. Я буду делать свое дело и по мере сил работать над личной устойчивостью ко всякого рода гипнозам...

ОБ УСТОЙЧИВОСТИ К ПРОПАГАНДЕ

– Обычно к пропаганде устойчивы те, кто сам пережил опыт травли, – раз. Это как-то удерживает от проявлений стадности. Два – устойчивы люди, которым хорошо с собой, которые по крайней мере разобрались в себе и не нуждаются для повышения самооценки во внешнем враге. Три – устойчивы люди с хорошим вкусом.

ИЗ КАКОЙ ОН КАТЕГОРИИ?

– Как бы так сказать, чтобы себя не похвалить... Ну, скажем, я разобрался в себе. Я не жду от себя слишком многого, не позволяю слишком плохого. Кроме того, давно живу.

ОБ УКРАИНЕ

– Они очень похожи на нас, кто бы что бы ни говорил. Нам всегда кажется: ну вот, мы же сделали самое главное! Пошли, постояли, рискнули жизнью, навалились, свергли. Теперь настанет счастье. А счастье надо долго строить, и этого не умеют ни здесь, ни там. Сейчас там понятное разочарование, потому что не изменилось же ничего. Им, как ни странно, в чем-то помогает национализм. Мы слишком большие, слишком многонациональные, слишком долгий имперский опыт – политическая нация не сформирована, и сколько бы ни работали над законом о ней – это законами не декретируется. Надо снизу наращивать. Для этого надо себя полюбить. Спокойно, без истерики. А чтобы так полюбить, надо лет сто или даже двести хорошо жить. Как Америка, у которой получилось.

ОБ АМЕРИКЕ

– С Америкой случилось примерно то же, что с Англией эпохи Brexit’а: кризис толерантности. И я ничего плохого в этом не вижу – потому что толерантность ведь палка о двух концах: слишком многое терпеть – тоже нехорошо. Они там начали с терпением и пониманием относиться к вещам, которые не то что поощрять – рядом с собой выносить нельзя. Ну и наступила реакция. Хотя в Штатах, мне кажется, их догнал еще шок от 11 сентября. Это было потрясение такого масштаба – я там был вскоре после падения «близнецов» и видел их реакцию, – что сперва сработало такое обезболивание, а потом начало доходить. Трамп – запоздалый ответ. Но парадокс ведь в том, что многие его избиратели – я эту «трудовую Америку», как ее теперь называют, хорошо знаю – совершенно не хотели видеть его президентом. Они, как и с брекзитом, хотели попугать. Ну и получили в результате проблему такого масштаба, какая им и не снилась. Так иногда подростки делают – хочет попугать, а уже прыгнул с десятого этажа.

О ТРАВЛЕ

– Я не предполагаю в людях такой управляемости, такой... животности. Просто грешат одни, а каются другие. Гадости про меня говорили совершенно конкретные персонажи, желавшие бежать впереди паровоза. Это не из Кремля исходило. Менеджеры среднего звена решили продемонстрировать особую лояльность. А «любимый Андрей» говорят те же, кто говорил это и раньше. Кто подходил на улицах и все такое... Я им очень благодарен, но они ведь тоже, может быть, меня не понимают. Они придумали своего меня, я, может, кажусь им голубоглазым двухметровым блондином, таких Макаревичей выдумано множество, и ни один не совпадает со мной. Одни додумывают меня, исходя из песни «Костер», другим нравятся «Марионетки», третьим – «Крысы», и каждый уверен, что уж он-то знает меня настоящего.

О СТАРЫХ ЗАПИСЯХ «МАШИНЫ ВРЕМЕНИ»

– Не слушаю. Но если случается услышать – меня разбирает смех: эти тоненькие голоски... <...> Просто тогда принято было так петь, в тесситуре ранних битлов, на пределе возможности. И когда я слушаю наше раннее, везде могу различить: в этот момент мы слушали роллингов, в этот – «Перпл»... Влияния торчат дико. Кстати, голос-то проседает не только у нас – послушай нынешнего Джаггера, тоже ниже стало.

КАК НАПИСАЛ ПЕСНЮ «КОСТЁР»?

– Самара, тогда Куйбышев. Очень холодная гостиница. Братки в ресторане в шубах и шапках. Я хожу по огромному, совершенно ледяному номеру и, чтобы не сосредоточиваться на холоде, играю на гитаре. Вдруг появляется мелодия. И я замечаю, что в этом номере – прекрасная акустика! Начинаю напевать что-то – и часа за полтора сочиняю «Костер». Не то чтобы я был так примитивен – вот, мне холодно, и я пою о костре... но просто очень все сошлось: погода, братки, акустика. И это как в России: очень холодно, но все отлично звучит.

(Дмитрий Быков, «Собеседник», 20.12.16)