(О СЕМЬЕ)

«Мои родители были простыми советскими инженерами в непростой организации: они работали в секретном институте в Киеве, трудились на оборонную промышленность, делали подводные лодки с ядерными боеголовками. Любили поэзию, любили бардовскую песню, и на генетическом уровне это передалось детям. Мои родители — это поколение советских людей, которые верили в так называемое светлое будущее и мечтали, чтобы их дети дожили до так называемого коммунизма».

(О ДЕТСКИХ МЕЧТАХ)

«Советское детство отличается от сегодняшнего тем, что не было такого расслоения. Живя в хрущевке, на двадцати четырех метрах, с мамой, папой, старшим братом и младшей сестрой, я чувствовал себя счастливым человеком. Родители воплощали мои мечты. Если я мечтал с Дедом Морозом встретиться — Дед Мороз приходил. Самокат — на тебе самокат, велосипед — на тебе велосипед. Родители договаривались со знакомыми за границей, и те привозили оттуда жевательную резинку. Когда мне было 10-11 лет, я написал первый свой стих — на украинском языке. Суть его заключалась в том, чтобы на земле не было войн. Банальная мечта. Она не реализовалась до сих пор».

(О ДЕТСКОМ ПОСТУПКЕ, ЗА КОТОРЫЙ СТЫДНО)

«Если говорить о школьных годах, помню, как в классе пятом-шестом я подбил своих сверстников на одно «робингудовское» действо — как раз тогда посмотрел фильм «Робин Гуд». Старшеклассники продавали нам жевательные резинки. Мы копили с завтраков и обедов по 10–20 копеек, которые нам давали родители. И я подбил сверстников на то, чтобы обчистить карманы этих старшеклассников, и мы обчистили — как Робин Гуд и его команда. Покупали на эти деньги жевательные резинки и раздавали своим сверстникам и тем, кто учился в младших классах. Но нас быстро поймали — буквально на второй неделе. Всыпали мне, конечно, по пятое число. Было стыдно, когда вызывали к директору, на комиссию по делам несовершеннолетних, пугали детской колонией. Но сейчас нет чего-то такого, за что мне было бы стыдно, — я отношусь ко всему как к опыту».

(О НАКАЗАНИЯХ)

«Сейчас я понимаю, что рос в тепличных условиях. Мои родители лелеяли меня. Несмотря на то что я мог из семейного бюджета, из кувшина, где хранились юбилейные рубли, потырить деньги, накупить мороженого и угощать весь двор или купить футбольный мяч, чтобы играть с пацанами. Может быть, когда меня пороли — причем не папа, а мама, я мог думать, что своих детей никогда не буду пороть, никогда не буду наказывать. Мама плакала, когда меня порола. И с четырьмя своими детьми из пяти — у меня четыре пацана и девка от трех браков — я выдерживал это по полной программе. Не касался их и никакого такого наказания не совершал. Но самый любимый мой Анжель, который родился в православное Рождество во Франции, оказался еще более свободным и раскрепощенным, чем папа. Когда любимый сын бил ногами стекла и мог пораниться и как-то это нужно было остановить, я с комом в горле взял ремень и шлепал его по заднице, понимая, что нужно как-то оградить ребенка. Каждый раз в таких случаях я понимаю, что это неправильно. Наверное, есть какие-то другие методы, и я вроде зарекался в детстве, что своих детей не буду наказывать. Оправдываю себя только тем, что спасаю своего любимого пацаненка от того детского беспредела, который он творит, не осознавая, что делает.

Мама не хотела меня пороть, но никакие другие методы, никакие внушения, уговоры не работали. В этом мире правят любовь и страх. Весь вопрос в дозе и сверхзадаче. Главное не перейти грань, когда наказание становится нормой. Помню, как я несколько раз от криков боли срывал голос. Но сейчас я к этому по-философски отношусь: если бы не детство, у меня, наверное, не было бы таких закаленных связок. Однажды в начальной школе после очередной порки я сбежал из дома — всерьез сбежал. Не желал терпеть наказание и несколько дней ночевал где-то на стройке. Потом меня нашли и с тех пор никогда не наказывали ремнем».  

(«Большой город», 21.11.11)