(О ЛЕНИНГРАДСКОЙ БЛОКАДЕ)
'Мы не уезжали. Сначала, первую тяжкую зиму, мы пережили благодаря бабушке, потому что она - Железный Феликс. Немка, она выстроила нам железный режим, мы получали хлеб по часам. Она категорически не разрешала молодым и бесшабашным маме и папиной сестре выкупать хлеб на следующий день. Каждый день до работы они ходили и выкупали то, что предназначалось на сегодня. Потом бабушка с сестрой и ее детьми уехали, и мы с мамой одни остались. Мама не хотела уезжать из Ленинграда, сказала: 'Если умирать, так умирать здесь'. Но потом они расстались, и мама работала бухгалтером в театрально-постановочном комбинате. Во время войны никому не нужный комбинат закрыли, и мама с тетушкой пошли на завод простыми работницами. Бабушка, которая руководствовалась деловой целесообразностью, придумывала всякие забавы. Как у всякой немки, у нее было множество всяких специй. Она варила студень из столярного клея и добавляла горчицу - довольно вкусная штука была. А в кипяток она гвоздичку бросала и соду, и эта шипучка нам, детям, страшно нравилась'.
(ОБ ОТЦЕ)
'Я жила с отцом где-то первые шесть лет своей жизни. Потом они с мамой разошлись, во время войны мы не общались, после войны тоже. Только когда я заканчивала школу, тогда мы могли вести беседы на профессиональные темы. Когда пришло время поступать, я долго не могла понять куда: то ли в театральный, то ли в консерваторию. По классу вокала, естественно, потому что в те времена у меня был голос приличный, сейчас-то его уже нет'.
(О ГОЛОСЕ)
'Сильный был голос, годный для консерватории, и меня, можно сказать, туда заманивали. Но у меня не было музыкального образования. 'Не бойтесь, немного подучитесь', - говорили мне и рекомендовали перед консерваторией окончить подготовительный курс, который дал бы мне какие-то основы музыкальной грамоты. Но нетерпение мое было так велико, что папа сказал: 'Давай в театральный институт, будешь там петь сколько твоей душе угодно'. Более того, у нас на вступительных экзаменах был лазутчик из Москвы - профессор из ГИТИСа, где открывался курс музкомедии. Он меня туда тоже заманивал. И я взмолилась Борису Зону: 'Ради бога, меня не отдавайте. Я ненавижу оперетту'. Но, честно говоря, для оперы я была мелковата, певицы-то были будь здоров какие крупные. А вот для камерного пения вполне годилась. И вот тогда папа сказал: 'Ты подумай, что лучше: быть на камерной сцене и в малую меру использовать свои способности - или остаться на драматической и петь от всей души'.
(О ГРИМЕ)
'Если есть характер, требующий поддержки гримом, то нельзя им не воспользоваться. А если в этом нет надобности, то, как мы говорим с Галей Волчек, нужно себя только положить в проявитель. Потому что если совсем ничего не положить на лицо, то останусь бледной молью'.
('Московский комсомолец', 03.12.04).