Ваш аккаунт активирован

Поздравляем! Ваш аккаунт активирован!

06.12.2016
05.12.2016

МАРИНА МНИШЕК В "БОРИСЕ ГОДУНОВЕ" БЕРТМАНА СТАЛА БОГОРОДИЦЕЙ

19.10.06 15:11 Раздел: Хроника Рубрика: Хроника
МАРИНА МНИШЕК В "БОРИСЕ ГОДУНОВЕ" БЕРТМАНА СТАЛА БОГОРОДИЦЕЙ

Пресс-показ оперы "Борис Годунов" М.П.Мусоргского в редакции Дмитрия Шостаковича состоялся в театре "Геликон-опера" 18 октября. В нем принял участие следующий состав артистов: Алексей Тихомиров (Борис Годунов), Илья Ильин (царевич Федор), Анастасия Белукова (царевна Ксения), Вадим Заплечный (Шуйский), Дмитрий Скориков (Пимен), Дмитрий Понмарев (Юродивый-Самозванец под именем Григория), Лариса Костюк (Марина Мнишек), Светлана Российская (Шинкарка), Алексей Дедов (Варлаам), Владимир Болотин (Мисаил) и др.
Опера поставлена с лидирующей в последнее время тенденцией к универсальности и всеохватности, создающей ощущение "вневременности" ситуации. Этому способствует и само "единое" пространство сцены, на которой в течение всей оперы находятся лишь железные "станки" (почти как хоровые, только гораздо крупнее), которые могут быть проассоциированы и с трибунами, и с декорациями эстрадной сцены. Ощущение последнего укрепляется "лестницей в небо" посередине, над которой нависает кусок решетчатого металлического потолка с прожекторами. В то же время "станки" открываются, и образовавшиеся окошечки с козырьками образуют "лавочки": церковную (у Пимена, который, войдя в келью, снимает шинель пристава — железного Феликса - и надевает крест), корчму (у Шинкарки), тюрьму (с тем же Пименом, но в кандалах, повествующим о чудесах на могилке Дмитрия). Связаны по смыслу декорации и с местоположением главного действующего лица оперы Мусоргского — народа. Из трех "ключевых" в опере хоров Дмитрий Бертман создал структурирующую произведение трехчастную композицию: в прологе "Смилуйся!" хор расположен под станками (в тюрьме) и воздевает руки к находящемуся на них Борису; в середине "Хлеба!" хор и Борис меняются местами; в конце хор опять отправляется "в тюрьму". Унифицированности, созданию ощущения общности ситуации для всех времен способствуют эклектичные костюмы — разных стран, народов и времен, вплоть до "красных кожанок" начала ХХ века. По-своему эклектичен новый образ Григория Отрепьева — Самозванца, - совмещенный с Юродивым. Здесь и намек на недалекость ума самозванцев, которые играют на "лучших чувствах" русского народа — любви к юродивым и блаженным. В общем-то, актеру удалось воплотить тип довольно неприятный — кульминация происходит во втором действии, когда Лжедмитрий, кривляющийся и постоянно чешущийся, поет "нельзя молиться за царя Ирода, Богородица не велит", указывая при этом на стоящую вверху Марину Мнишек, озаренную лучами света. Справедливости ради надо заметить, что "приятных" героев в этой постановке вообще не оказалось. Если в привычном "классическом" варианте оперы все они — кто страдает, кто мучается сомнениями, - то в данном случае происходит сплошная истерика. Эстетика средневекового театра, одетый в красное "безликий" хор (на лица натянуты красные капроновые сетки — ассоциация и с висельниками, и с палачами), усиленная аффектация, мимика, передающая сумасшествие, властолюбивые православные и сладострастные католические священники, облапанные кем только можно немногочисленные женщины, сами неплохо задирающие юбки и ноги (за исключением, конечно, царевны, которая, однако, тоже "хороша" в своем образе неискренней стервозной, истошно орущей истерички) — все это становится в видении режиссера "приметами" смутного времени. Нет "красивостей" и в оркестровке — действительно словно "обрезанной", более "сухой" и "жесткой". Царь Борис также предстает в совершенно новом варианте — высокий блондин, неискреннее лицо с обложки гламурного журнала, рисующийся перед народом и до смерти пугающийся злодеяния, в совершении которого не сам уверен (к этому можно добавить внешнее сходство с Юрием Яковлевым из художественного фильма "Иван Васильевич меняет профессию", что придает еще и комический, или трагикомический, эффект). На состоявшейся перед спектаклем пресс-конференции Дмитрий Бертман пообещал журналистам, что одного героя они все-таки полюбят. Быть может, имелся ввиду самый уравновешенный и более всего переживающий в данном спектакле за Россию и русских людей Шуйский? Или раскрашенный под мавра, одетый в кольчугу, успевший побегать с тесаком и в итоге заснувший на капустном вилке Отелло-Варлаам? Или обидевшаяся на морковку и остервенело трущая ее на терке хозяйка корчмы? Об этом приходится только догадываться. Вопрос — кого в России можно полюбить — остается открытым.
Мария Зуева, InterMedia