Ваш аккаунт активирован

Поздравляем! Ваш аккаунт активирован!

02.12.2016
01.12.2016

ЙОАХИМ ШЛЕМЕР ПОПЫТАЛСЯ УБЕЖАТЬ ОТ АБСУРДА

09.10.01 14:38 Раздел: Хроника Рубрика: Хроника
ЙОАХИМ ШЛЕМЕР ПОПЫТАЛСЯ УБЕЖАТЬ ОТ АБСУРДА

Спектакль «На дороге» - совместная работа молодого немецкого режиссера и хореографа Йоахима Шлемера и танцевальной труппы из Екатеринбурга «Провинциальные танцы» - был показан в Российском академическом молодежном театре 8 октября в рамках II Европейского фестиваля современного танца в России. Йоахим Шлемер (директор Театра танца в Базеле, обладатель различных танцевальных премий, в свое время сотрудничавший с Михаилом Барышниковым) задумал свое творение как «спектакль о людях одного города, которые знают друг друга и мечтают уехать далеко-далеко. В цепочке следующих друг за другом сцен они танцуют, смеются и убивают себя. Самоубийство в этой постановке является символом разочарования в своих надеждах и угнетенности будничным существованием заштатного городка. Все надежды его жителей - в том, чтобы уехать, убежать, выйти на дорогу и двигаться вперед, как в фильме «Форрест Гамп». Под американскую «музыку дороги», звучание электронных инструментов 80-х, Баха и Марен Марэ они бегут, любят друг друга и иногда вспоминают добрые старые времена».
Под американской «музыкой дороги» прежде всего имелась в виду пластинка Брюса Спригстина «Небраска», в которой рассказывается о жизни простого рабочего человека, его буднях и мечтах. Впрочем, отношение к звуковому наполнению спектакля непривычно - о попадании или непопадании в музыку здесь вообще говорить не приходится, потому что роль музыки переросла из фоновой в автономную. Более традиционными выглядят финал спектакля с разудалой пляской под кантри (как же без оптимистического хэппи-энда?) и сцена суицида на музыку сцены смерти Изольды из оперы Рихарда Вагнера «Тристан и Изольда». Интересно с хореографической точки зрения трактована Пассакалья И.С.Баха.
Действо для 11 танцоров разворачивалось с переменной динамикой, поражая неожиданными сюжетными (если можно говорить о едином сюжете) поворотами. Публика, воспитанная на определенных стереотипах, поначалу тщетно пыталась давать приемлемое объяснение каждой сцене и символу, потом силилась угадать, в каком хотя бы русле развивается действие, и наконец, отчаявшись, стала просто наблюдать за сменой «выходок» артистов и ждать, что же они еще такое «выкинут». Откуда и зачем, недоумевал зритель, тут бегающий собачий скелет, танцы ягодиц, фартуки с надписями «береза», банные веники, перетягивание канатов с пластиковыми стульями, игра с надувным шариком? И почему, например, мужчины протирают спящих женщин тряпочками от пыли? Что касается персоналий, то каждый герой разворачивающейся драмы - обладатель собственных «заморочек». Это подчеркивает и музыка, и характер танца (в котором преобладает депрессивность или истеричность).
В целом в спектакле ощущение отдельности вызывало абсолютно все - это и разрозненность драматургических компонентов спектакля (пластика, свет, музыка, речь, бутафория и т.д. иногда не совершенно не сочетаются), и разрозненность элементов танца, и самих танцоров, каждый из которых предоставлен сам себе, да еще зачастую выступает в нескольких совершенно разных образах подряд. Все это - просто череда мелькающих за окном машины кадров. Авторы постановки оставили за зрителем право самому истолковывать увиденное и найти связь вещей, внешне кажущихся нелепостями и странностями, игрой не доступных ничьему пониманию аллюзий. И не беда, что «прикол» уже воспринимается как самоцель. Разброд идей заметно приближается к стилистике театра абсурда, которым, однако, естественным образом наполнена человеческая жизнь. И, возможно, именно о бегстве от абсурда (возможная версия) российско-немецкий спектакль.
Татьяна Давыдова, InterMedia